Видеосалон 1986 - Павел Смолин

— Всё так, — сказал я. — Кроме одного. Посмотрите свою карточку на «Одиночное плавание». Октябрь, двенадцатичасовой сеанс. Сколько там у вас?

Он не полез в ящик. Он помнил.

— Двадцать шесть.

— Двадцать шесть человек на четыреста восемьдесят мест. Я стоял у вашей кассы и считал. Видео в городе тогда было три квартиры и красный уголок при общаге. Это не я забрал у вас четыреста пятьдесят человек, Аркадий Ильич. Их забрал сеанс в полдень, когда весь город на смене. Афиша, на которой матроса рисовали по памяти. Репертуарный план, который вам спускают из области люди, не видевшие вашего зала никогда. Зал умирает не от кассеты. Зал умирает от презрения — когда тем, кто в него всё-таки пришёл, дают понять, что обойдутся и без них.

— А вы, значит, не презираете? — возмутился он. — За полтора-то рубля!

— Я по полтора рубля перематываю заранее, начинаю в семь ноль-ноль и держу проход метр двадцать. Спросите Иру, она видела. — Я наклонился вперёд. — И ещё одно, самое главное. Я в вашей кладовке не собираюсь жить. Я единственный человек в этом городе, который собирается из неё обратно — в зал. В настоящий, с рядами и экраном. И когда я до него дойду, мне будет нужен человек, который знает, зачем зал нужен, кроме кассы. Такой в нашем городе всего один — поэтому я к вам и пришел, Аркадий Ильич.

Аркадий Ильич помолчал, потом надел очки и сухо заявил:

— Красиво говорите. У вас это профессиональное, я полагаю. Нет, молодой человек. Идите. Мне через тридцать лет работы поздно записываться в подпольщики.

Я встал. У двери обернулся — не ради эффекта, просто вспомнил, зачем пришёл на самом деле.

— Последнее. У меня есть одна плёнка. Я её купил в Москве за три рубля как неликвид, и я не могу её показать никому в этом городе. Не потому, что запрещённая. Потому что её некому смотреть. Мне нужен один зритель с глазами. Четверг, одиннадцать вечера, после моего второго сеанса. Один раз. Скажете после неё то же самое — больше не приду.

— Что за плёнка?

— Не знаю, — сказал я почти честно. — На ней нет названия. Только иероглиф.

Он пришёл в четверг, в одиннадцать десять, — и по тому, что он вообще пришёл, я понял, что десять минут он простоял на углу, решая.

Красный уголок после второго сеанса ещё пах залом: дыхание, мокрая шерсть, семечки. Аркадий Ильич вошёл, огляделся — я видел, как он отметил проход, разметку мелом и ведро с песком, отметил молча, ничего мне не подарив, — и сел во второй ряд, в середину. Место он выбрал, как выбирают профессионалы: не где удобно, а откуда правильно.

Я вставил кассету, которая три месяца пролежала у меня под кроватью, погасил свет и сел сбоку.

Переводить было нечего — я не знал языка. Вести было некого — этот зритель в поводыре не нуждался. Первый раз с ноября я сидел в этой комнате без работы и смотрел сам.

Экран показывал мир после какого-то конца света. Рисованный — но слово «мультипликация» к нему не подходило, как не подходит слово «картинка» к иконе. Лес, в котором вместо деревьев стояли исполинские грибы и летали жуки размером с дом. И девочка на белом планере, которая входила в этот смертельный лес без оружия — так, как входят к своим.

Я смотрел это в той жизни на ретроспективах, в отреставрированной копии, с залом, который покупал билеты за полгода. Я знал имя человека, который это нарисовал, знал, что с ним будет дальше и какими очередями мир будет стоять на его фильмы через двадцать лет. Сказать этого я не мог никому — ни Кэндзи, ни тем более старику во втором ряду.

Старик во втором ряду первые десять минут сидел как на приёмке.

Потом я услышал, как он перестал делать пометки, — у него был с собой блокнот, и блокнот закрылся. Потом, на сцене, где девочка успокаивала взбесившегося жука — одна, в лесу, ладонью, — он подался вперёд, и стул под ним скрипнул, и больше он не двигался до конца.

Когда пошли титры — вертикальные, сверху вниз, нечитаемые, — я не стал включать свет сразу. Правило работало для любого зала, даже если зал — один человек семидесяти лет.

— Кто это сделал? — спросил он из темноты.

— Не знаю.

— Когда?

— Недавно. Года два-три.

— Где это можно посмотреть?

— Здесь, — сказал я. — Больше нигде. В стране этого нет. В Москве это лежало на полке как неликвид, потому что японское и без перевода. Мне это продали за три рубля, чтобы полку не грело.

Свет я всё-таки включил. Аркадий Ильич сидел во втором ряду, держал на коленях закрытый блокнот и смотрел на погасший экран.

— Я выписываю «Искусство кино» с пятьдесят седьмого года, — произнёс он ровно. — Я читаю обзоры зарубежного экрана. Я считал, что я отстал лет на десять — это нормально, на десять отстают все. — Он повернулся ко мне. — Я не знал, что такое существует. Понимаете? Не «не видел». Не знал, что есть.

Я молчал. Тут нечем было помочь.

— Тридцать лет я рассказываю людям про мировое кино, — сказал он. — Вступительное слово и обсуждение. А мировое кино, оказывается, вот какое, и лежит оно в кладовке жилконторы, у молодого человека, который берёт по полтора рубля.

Он встал, застегнул пальто на все пуговицы и уже у двери сказал — не мне, скорее себе, тоном, которым закрывают спор:

— Вторник. Но условия мои.

Условий оказалось четыре, и обсуждали мы их в воскресенье, после третьего детского сеанса, под чай.

Первое: вход на клубный вторник — бесплатный. «За вступительное слово денег не берут. Кто берёт — тот не методист, а конферансье». Я согласился мгновенно и молча пририсовал в уме ещё одну минус-строку к воскресной. Убыточные направления множились у меня со скоростью, от которой мой финансовый директор из той жизни поседел бы вторично, — и странное дело, ни одного из них не было жалко.

Второе: репертуар обсуждается, у него вето. Я в ответ взял вето техническое: копия ниже третьей в клубе не идёт. «То есть у вас требования к качеству выше моих», — отметил он, и я не понял, похвала это или наоборот.

Третье он выложил на стол в виде исписанного тетрадного листа — «План работы кинолектория по эстетическому воспитанию трудящихся при агитплощадке ЖЭК № 6 на второй квартал 1987 года». Вторники, темы, графа