Библиотека Сталина. Вождь и его книги - Джеффри Робертс

в 1934 году. Поводом стало предложение включить статью Энгельса в специальный выпуск партийного журнала «Большевик». Сталин выступил против ее публикации, считая, что это может запутать представления людей о причинах Первой мировой войны. Однако он не возражал против того, чтобы статья была опубликована в одном из следующих номеров того же журнала.

Энгельс считал, что хищническая внешняя политика царской России порождалась ее дипломатией, в то время как Сталин верил, что она основывалась на классовых интересах и внутренних социальных факторах. Описывая причины, приближающие Первую мировую войну, Энгельс преувеличивал важность борьбы России за контроль над Константинополем и Черным морем и преуменьшал роль англо-германского конфликта. С политической точки зрения Сталина волновало, что статья Энгельса могла использоваться для подтверждения того, что Первая мировая война была войной не империалистической, а освободительной – против варварства реакционной царской России. Сталин считал, что царская Россия ничем не лучше и не хуже любой другой крупной капиталистической страны[514]. Интересно, что статья Сталина была напечатана в журнале «Большевик» повторно в мае 1941 года.

С началом Второй мировой войны Сталин оказался напрямую втянут в активную дипломатическую деятельность. Одним из проявлений все растущей вовлеченности Сталина в международные переговоры стал его интерес к созданию трактата по истории советской дипломатии. Во главе проекта был поставлен Владимир Потемкин (1874–1946), видный советский дипломат двадцатых и тридцатых годов. В мае 1940 года Сталин провел часовую встречу с Потемкиным, по итогам которой в тот же день Политбюро распорядилось начать работы по составлению исторической монографии[515]. В октябре Потемкин направил Сталину отчет о проделанной работе, указывая имена и специальности историков, которых требовалось привлечь к проекту. Потемкин писал, что планируется создание оригинальной двухтомной марксистской истории дипломатии, адресуемой широким читательским кругам. Двухтомник планировалось дополнить картами и иллюстрациями[516].

По выходу первого тома «Истории дипломатии» в начале 1941 года тиражом в полмиллиона экземпляров Сталин позвонил Потемкину и лично поздравил его и коллектив с успехом проделанной ими работы[517]. Публикация второго тома была отложена из-за начала Великой Отечественной войны, и к моменту разморозки проекта в 1945 году собранных материалов хватало уже на три больших тома. Потемкин направил Сталину экземпляр третьего тома в декабре 1945 года, однако среди сохранившихся книг библиотеки Сталина остался лишь второй том «Дипломатии Нового времени (1872–1919)»[518]. Пометки Сталина в книге, преимущественно информационного характера, свидетельствуют о том, что он прочел большую ее часть. Однако, судя по всему, не уделил особого внимания разделу, посвященному внешней политике Бисмарка в период с 1885 по 1890 год – возможно, потому, что к тому времени «мастер realpolitik» уже утратил свое влияние на него или же Сталин считал, что и так достаточно хорошо осведомлен о Бисмарке[519].

В 1913 году Сталин заявлял, что «у дипломата слова должны расходиться с делом, – иначе какой же он дипломат? Слова – это одно, дело – совершенно другое. Хорошие слова – маска для прикрытия скверных дел. Искренний дипломат – это сухая вода, деревянное железо»[520]. Тремя десятилетиями позже Сталин сменил тон. В апреле 1941 года на встрече с министром иностранных дел Японии, с которой СССР незадолго до того подписал пакт о нейтралитете, Сталин отметил, что ему приятны честность и прямота слов гостя: «Как известно, еще Талейран говорил при Наполеоне, что язык дан дипломату для того, чтобы скрывать свои мысли. Мы, русские большевики, смотрим иначе и думаем, что и на дипломатической арене можно быть искренними и честными»[521]. В таком же духе в декабре 1941 года Сталин сообщал британскому министру иностранных дел Энтони Идену, что предпочитает «декларациям» «договоры», ведь, по словам вождя, декларации – это алгебра, а договоры – это простая и практическая арифметика. Рассмеявшегося на это замечание Идена Сталин поспешил заверить, что не испытывает неуважения к алгебре, хорошей, по его словам, науке[522].

В мае 1942 года Сталин направил Молотова в Лондон на встречу с премьер-министром Великобритании Уинстоном Черчиллем. Целью было продолжение начатых Иденом переговоров о заключении советско-британского военного союза. Сталин желал включить в договор пункт о признании Великобританией фактических советских границ на 22 июня 1941 года. Англичане не спешили с одобрением, ведь некоторая часть территорий была оккупирована СССР в рамках выполнения пакта Молотова – Риббентропа. Полученный от англичан вариант договора Молотов описывал как «пустую декларацию». Сталин был с этим не согласен: «Мы его не считаем пустой декларацией… Там нет вопроса о безопасности границ, но это, пожалуй, неплохо, так как у нас остаются руки свободными. Вопрос о границах… будем решать силой»[523].

«Папа римский? Сколько у него дивизий?» – это приписываемое Сталину вопрошание близко к тому, что он, по свидетельствам, усмехнувшись, сказал Пьеру Лавалю в мае 1935 года, когда министр иностранных дел Франции предложил СССР наладить дипломатические связи с Ватиканом и подписать пакт: «Пакт? Пакт с папой? Нет, не выйдет! Мы заключаем пакты лишь с теми, кто имеет армии, а папа римский, насколько мне известно, армии не имеет»[524].

Цезари и цари

Сталин крайне резко отреагировал на решение дочери Светланы поступить в университет на филологический факультет:

В литераторы хочешь!.. так и тянет тебя в эту богему! Они же необразованные все, и ты хочешь быть такой… Нет, ты получи хорошее образование, – ну хотя бы на историческом. Надо знать историю общества, – литератору тоже это необходимо. Изучи историю, а потом занимайся чем хочешь…

Светлана последовала совету отца и никогда не жалела об этом, хоть позже и вернулась к изучению литературы[525].

Изможденный войной, в октябре 1945 года Сталин уехал отдыхать на свою черноморскую дачу в Гаграх – в первый из серии длинных отпусков, которые он будет регулярно брать в послевоенные годы. Практически сразу он пригласил туда грузинских историков Николая Бердзенишвили и Симона Джаншию для обсуждения составляемого ими учебника истории Грузии[526]. Прибыв на дачу, они застали Сталина за столом с черновиком их учебника. Невероятным образом эта беседа в итоге заняла четыре дня, и в ходе нее обсуждались самые различные аспекты грузинской истории – происхождение грузин и их связи с населением Древнего Востока, феодальный период в истории Грузии, формирование грузинского общества во время борьбы с царизмом, а также правление грузинского царя Ираклия II (1720–1798), которого Сталин считал модернизатором и устроителем государственной системы Грузии.

Немногим позднее Бердзенишвили написал своеобразный отчет о встрече с человеком, которого он почитал за гения