Библиотека Сталина. Вождь и его книги - Джеффри Робертс

href="ch2-527.xhtml#id782">[527]. Его поразили знания и эрудиция Сталина, и он задавался вопросом, как тому удается находить время для столь обширного изучения Древнего Востока. В своих воспоминаниях Бердзенишвили восторженно отзывался о Сталине как о грузинском и советском патриоте, а также добросовестно отметил его предпочтения в области исторической науки: «Ему нравится Тураев[528]. Не нравится Струве[529], нравится Павлов[530], не нравится И. Орбели[531]»[532].

У Сталина было множество замечаний по поводу учебника, однако беседа велась в исключительно уважительном тоне. И неудивительно, что в 1947 году оба автора были удостоены Сталинской премии.

По словам Бердзенишвили, Сталин утверждал, что учебник истории Грузии должен быть патриотичным, но при этом отражать стремления грузин к установлению связей с русским народом и признавать прогрессивную историческую роль России. По его мнению, Грузия была европейской страной, которая вернулась на путь европейского развития только после вхождения в состав России. Эти высказывания Сталина соответствовали советской концепции «дружбы народов», которая оформилась в середине 1950-х годов, но активно развивалась еще в годы войны. Согласно этой идее, даже в царский период российское государство и его основной народ – русские – выступали надежными союзниками нерусских национальностей в их борьбе за освобождение, прогресс и модернизацию[533].

Среди более общих моментов, затронутых Сталиным в беседе, был его взгляд на историческую науку как на поиск истины о прошлом на основании достоверных источников. Он осудил тех марксистских авторов, которые любят разглагольствовать о диалектическом материализме и рассуждать в мировых масштабах, но при этом не способны приводить документарных доказательств. Когда Сталин застал Бердзенишвили за чтением газеты, он поинтересовался у него: «Что происходит в стране?» – «Мир и спокойствие», – отвечал грузинский историк. «Не верю», – возразил Сталин и добавил: «А где документ?»[534] – засмеялся и ушел.

Беседы не ограничивались одной лишь историей Грузии. Сталин пускался в воспоминания о своих годах в подполье и рассуждал о войне. Склонный к мышлению в рамках национальных стереотипов, Сталин говорил, что русские – непоколебимы, англичане – хорошо питаются, американцы – грубоваты, итальянцы – низкорослы, а немцы – ослаблены из-за питания суррогатной пищей. О деятельности советских евреев в годы войны Сталин сказал:

У них меньше всех Героев Советского Союза (пропорционально), они больше к хозяйственным организациям тянутся. Где появляется один из них, всех своих вокруг себя собирает, военное дело другим уступают. Никто их не опередит занять теплое, безопасное место. Надо сказать, что и среди них тоже можно встретить бесстрашных воинов, но редко…[535]

Замечание Сталина отражает распространенный в советском обществе военных лет предрассудок о том, что «евреи воюют из Ташкента». На самом же деле советские евреи сражались в годы войны так же бесстрашно и отчаянно, как и представители любой другой национальности СССР[536].

Дочь Сталина Светлана была уверена, что отец не любил ее первого мужа, Григория Морозова, из-за его еврейского происхождения, и утверждала, что он был недоволен браком своего первого сына Якова с еврейкой Юлией Мельцер[537].

Степень сталинского антисемитизма остается открытым вопросом. По утверждению Жореса Медведева, Сталин был не столько антисемитом на личном уровне, сколько яростным противником еврейского национализма, который он рассматривал как угрозу советской системе и потому устроил чистку в советском Еврейском антифашистском комитете после войны[538]. На официальном уровне Советское государство выступало против любых проявлений расизма, в том числе и против антисемитизма, и Сталин многократно подтверждал это в публичных выступлениях. В 1947 году СССР голосовал за раздел Палестины на еврейское и арабское государства и в 1948 году вступил в дипломатические отношения с только что созданным Государством Израиль. В Грузии антисемитизм был распространен значительно меньше, чем в других регионах царской России. В окружении Сталина было много высокопоставленных чиновников-евреев и тех, кто имел жен еврейского происхождения. Сталин с уважением относился к творчеству некоторых авторов-евреев, например Ильи Эренбурга. Лазарь Каганович, нарком путей сообщения и самый высокопоставленный из сталинских чиновников еврейского происхождения, заявлял, что Сталин не был антисемитом, а также вспоминал, как во время обеда с Риббентропом, министром иностранных дел нацистской Германии, Сталин поднял тост в честь Кагановича[539]. С другой стороны, нет сомнений в том, что Сталин использовал или молчаливо поддерживал антисемитизм для продвижения своей антикосмополитической кампании конца 1940-х – начала 1950-х годов[540]. Среди других предрассудков Сталина была гомофобия, и в 1934 году однополые отношения между мужчинами были запрещены законом.

Свидетелем дискуссий Сталина с грузинскими историками был первый секретарь компартии Грузии Кандид Чарквиани. Именно он направил Сталину черновик учебника. Много лет спустя журналисты спросили у Чарквиани, был ли Сталин «категоричен» в своих высказываниях в тех разговорах. Нет, отвечал Чарквиани, это была дискуссия, а не полемика. Хоть Сталин и считал свои взгляды наиболее близкими к истине, он не настаивал, чтобы последнее слово оставалось за ним.

Чарквиани вспоминал, что, помимо истории Грузии, они обсуждали историю Рима, особенно фигуру римского полководца Суллы, который узурпировал власть в I веке до н. э., но был известен не только своими репрессиями, но и реформами. Сталин даже пошутил, что Сулла умудрялся править Римом со своей виллы[541].

Интерес Сталина к истории Древнего Рима был больше чем просто мимолетным увлечением. В его коллекции находилось множество книг по античному Риму и Греции. Как мы знаем, среди книг, которые Сталин так и не вернул в библиотеку им. Ленина, были два тома «Истории» Геродота[542]. В его экземпляре трактата Александра Свечина по военной истории именно раздел, посвященный Древнему Риму, наиболее активно испещрен пометками[543]. Читая перевод дневника виконта д’ Абернона, Сталин подчеркнул в предисловии эпиграф из Эдварда Гиббона о том, что в Риме считалось, что солдаты должны бояться своих офицеров больше, чем врага[544]. На XVII съезде партии в январе 1934 года Сталин обратился к римской истории, чтобы высмеять расистские убеждения нацистской партии:

Известно, что старый Рим точно так же смотрел на предков нынешних германцев и французов, как смотрят теперь представители «высшей расы» на славянские племена. Известно, что старый Рим третировал их «низшей расой», «варварами», призванными быть в вечном подчинении «высшей расе»… старый Рим имел для этого некоторое основание, чего нельзя сказать о представителях нынешней «высшей расы»… А что из этого вышло? Вышло то, что неримляне, т. е. все «варвары», объединились против общего врага и с громом опрокинули Рим… Где гарантия, что фашистско-литературным политикам в Берлине посчастливится больше, чем старым и