Чернокнижник из детдома 4 - Сергей Александрович Богдашов

— Что она с тобой сделала? — спросил я.

— Не знаю, командир. Я просто сказал… ну — комплимент, и чуток потрогал. А она как заорёт по-своему, как даст мне в ухо, а потом захват… я и не понял даже.

— Теперь понял?

— Ага. Кореянок не трогать.

— Молодец. Завтра два наряда вне очереди — помогать на кухне. Чон Хи тебя поставит на картошку.

Парень побледнел. Он уже знал, что значит «помогать Чон Хи». Это не просто чистка овощей. Это выполнение нормативов под неустанным взглядом девушки, которая чувствует, когда ты ленишься, и может выдать такое физическое замечание, что тошно станет до ужина. Удар у неё поставлен и рука тяжёлая.

В отряде быстро сложилось негласное правило. Кореянки — не прислуга, и не расходный материал. Это такие же члены команды, как и все. Разве что без права ношения оружия. Пока без права.

— «Но если Ли Миён захочет стрелять, — заметил как-то Хуго, — Я бы не стал ей препятствовать. У неё отменная реакция и холодная голова».

— Ты проверил?

— «Она проходила тесты на координацию в центре подготовки Пхеньяна. Результаты — выше среднего по корейской армии. Её готовили не только в Лумумбе. Но вопросов ей не задавай. Скорей всего у неё блок на них стоит».

Я и не задавал.

Северная Корея есть Северная Корея. Каждая из этих девушек могла оказаться кем угодно — от поварихи до шпионки. Но пока я видел только поварих, уборщиц и прачек. И ещё — очень напуганных девчонок, которые понемногу учились не бояться.

Самым трогательным стало то, как кореянки начали впитывать русскую культуру. Не через принуждение — через интерес.

Они записывали рецепты от Тамары, учились печь блины на Масленицу, пробовали квашеную капусту и сначала морщились, но потом просили добавки. А когда блонды включили на кухне «Калинку», Ли Миён вышла в центр и станцевала. Не профессионально, но с каким-то внутренним огнём, который я в ней раньше не замечал.

— Откуда? — спросил я у неё.

— В институте был кружок танцев. Потом нас отдельно учили обслуживанию банкетов в посольствах. Корейские танцы — для своих. Русские — для гостей.

— Так ты танцуешь для гостей?

Она посмотрела на меня без тени улыбки.

— Теперь я танцую, когда хочу. Сегодня захотела.

И это, наверное, было главным признаком того, что они вживаются. Появление собственного права на «хочу и не хочу».

Через два месяца после приезда я собрал Совет директоров — уже наш, внутренний. Малый. Там были Тамара, Танька, Катя, Савельич, Ли Миён, Чон Хи, ну и парни, пятеро.

— Вопрос простой, — сказал я. — Женсовет и корейская группа отчитались об адаптации. Всё идёт в штатном режиме. Но есть один нюанс. Чон Хи получила Дар и стала полноценным кандидатом в отряд.

Я посмотрел на неё. Та сидела, сжавшись, будто готовилась к удару.

— Ли Миён, — продолжил я. — Вы все тоже претендуете на Дар?

— Да, — ответила она твёрдо. — Но я не тороплюсь. Чон Хи показала, что он приходит сам. Я буду работать и ждать.

— А если не придёт?

— Значит, не судьба. Но я останусь. Потому что здесь — она запнулась, подбирая слова, но нашла, — Здесь я человек!

— Ладно. Тогда следующий вопрос. Савельич докладывает, что заказник готов выдавать первую партию трав через месяц. Кто поедет на сбор?

Чон Хи подняла руку.

— Я. Хочу попробовать заготовить свои травы. Для кухни. Чувствую, что смогу их сделать лучше, чем покупные.

Тамара одобрительно кивнула.

— Бери с собой двоих наших. И своих двух. Научишь их.

Чон Хи распрямила спину. В её глазах появилось что-то новое. Не страх, не надежда. Решимость.

— Научу, — сказала она.

И я в неё поверил.

* * *

Наш заказник начал работать не вдруг. И если честно, то в этом году мы на урожай высаженных культур почти не претендуем. Хватает того, что девушки собирают попутно. С дикоростов или тех трав, которые могут вымахать за месяц.

В приготовлении зелий я особо не силён. Так себе, если честно. Тем более многие местные травы существенно отличаются от их аналогов из моего бывшего мира. Но с подсказками Савельича кое-что началось получаться, пусть и не сразу.

Савельич годами собирал корешки, листья да грибные наросты, которые другие Охотники даже под ногами не замечали. Вдвоём мы сели за стол с его блокнотами и моим ноутбуком — и дело пошло.

Первым делом взялись за то, без чего в полевых условиях тоскливо и страшно. Кровоостанавливающее. Не жгут, не бинт — а именно снадобье, которое можно втереть или дать выпить раненому, пока до него не добежал медик. Савельич вытащил из своего тайника сушёные корневища, пахнущие сырой землёй и чем-то едким, вроде хрена. Я их перетёр, добавил сок молодой крапивы — но не той, что жжётся у тропы, а болотной, с белыми прожилками на листе. Смесь получилась бурая, некрасивая, а застывала за полминуты. Проверяли на свежей туше кабана — порез почти сразу затянулся грубой коркой, но ни капли крови наружу.

— Хорошо, — сказал Савельич. — Только эта дрянь сначала жжёт, как огнём. Для себя — в самый раз. Для пленника — даже лучше.

Вторым по списку шло средство от усталости. Не допинг, не стимулятор вроде той дряни, которую варят в подвалах местные травники на продажу. А мягкое — чтобы ноги не гудели после суточного перехода и голова не отключалась посреди боя. Тут Савельич доверился мне. Я долго рылся в своей памяти, потом хлопнул ладонью по столу и уехал в ближайшую рощу на четыре часа. Вернулся с охапкой серых мхов, которые росли только с южной стороны валунов. Заваривали мы их на козьем молоке, добавляя травы по очереди. Потом оставалось процедить и выпарить всё до густоты сиропа. Чайная ложка этого вполне приятного пойла — и Охотник, который клевал носом, через десять минут стоял ровно и смотрел ясно. Бодрости хватало часов на двенадцать. Правда, потом Охотник валился в сон без задних ног, почти на сутки, но сон был глубокий, целебный.

Понимая, что Савельичу в одного не справиться, я попросил Тамару подыскать ему помощницу, из наших. Вполне возможно, что кто-то из кореянок и получше бы с этой