Не могу (не) любить - Мария Свами

class="p1">— Это один замечательный шестилетний мальчишка, — продолжила Александра, и её лицо озарилось такой нежностью, что у обоих мужчин невольно потеплело на душе. — Мальчик с таким же, как у вас, именем — Миша. И с такой же прекрасной шевелюрой и голубыми глазами. Замечательный человечек. Я так по нему скучаю, а увидев вас, мне немного полегчало.

Орлов слегка покачнулся и отошёл к стене, за которую судорожно ухватился. «Миша», «Мишенька» — это он. Это с ним она переписывалась, с маленьким мальчиком. Это из-за него она так светилась в последние дни, это его она назвала «котиком», это ему обещала скорую встречу…

Волна осознания накрыла его, заставила устыдиться своей грязной ревности и взглянуть на Александру другими глазами.

Сергей подошёл к финским коллегам, обменялся с каждым крепким рукопожатием и короткими фразами прощания. Он старался улыбаться, но улыбка получалась натянутой, а голос звучал чуть резче обычного.

— Благодарю за продуктивную встречу, господа, — произнёс Орлов, стараясь придать тону максимальную доброжелательность. — Завтра продолжим обсуждение деталей по видеосвязи. Уверен, наше сотрудничество будет успешным.

Коллеги ответили ему тёплыми словами, пожали руки ещё раз, пожелали хорошего вечера. Но Сергей уже не слышал их до конца — внутри всё бурлило. Он чувствовал, как гнев, сдерживаемый последние полчаса, накатывает новой волной, а ноги едва держат. Ему срочно нужно было выпустить пар — но не здесь, не на глазах у всех, и уж точно не в присутствии Саши. Её удивлённый взгляд, брошенный в его сторону, только усиливал внутреннее напряжение.

Орлов глубоко вдохнул, выдохнул, стараясь взять себя в руки, и направился к Василию Васильевичу Петрову, который в этот момент разговаривал с одним из финских партнёров.

— Василий Васильевич, — тихо окликнул он, дождавшись, когда Петров завершит фразу. — Мне нужно уйти. Прямо сейчас.

Петров удивлённо поднял брови, окинул взглядом лицо Орлова и мгновенно понял: что-то не так. Он извинился перед собеседником и отошёл с Сергеем в сторону, подальше от общего шума.

— Что случилось, Сергей Викторович? — спросил он негромко, понизив голос. — Выглядите так, будто сейчас взорвётесь.

— Всё в порядке, просто… — Орлов запнулся, провёл рукой по волосам. — Слишком много эмоций за день. Нужно проветриться. Присмотрите тут за всем, пожалуйста. И передайте Александре Максимовне, что я… что я вынужден был срочно уехать. Пусть не волнуется.

Василий Васильевич внимательно посмотрел на него, кивнул без лишних слов:

— Понял. Сделаю. Идите. Только не наделайте глупостей на эмоциях, ладно?

— Постараюсь, — коротко бросил Орлов и, не дожидаясь ответа, направился к выходу.

Он быстрым шагом прошёл через зал, чувствуя, как каждый взгляд, кажется, прожигает спину. В груди всё ещё клокотала буря — смесь раздражения, досады и черной злости на самого себя. В дверях он на мгновение замер, бросил последний взгляд в сторону стола, где Саша о чём-то оживлённо говорила с финской коллегой, и резко толкнул дверь.

Холодный вечерний воздух ударил в лицо, отрезвляя. Сергей остановился на крыльце, сделал несколько глубоких вдохов, поднял голову к тёмному небу, усыпанному редкими звёздами. Гнев постепенно отступал, уступая место разочарованию — глубокому, горькому, почти физическому. Оно оседало в груди тяжёлым камнем, давило на плечи, заставляло идти медленнее. Разочарование в самом себе, в своём знании жизни, в своём представлении о людях, в своей уверенности в том, что он достоин такой женщины, как Александра Максимовна Сергеева.

Орлов остановился у невысокой ограды набережной, опёрся на неё локтями и уставился на тёмную воду, в которой дрожали отражения уличных фонарей. Город шумел где-то позади, а здесь, у воды, было почти тихо — только изредка проезжали машины.

«Я же считал себя опытным, — думал он, стискивая пальцы на холодных прутьях ограды. — Считал, что понимаю людей, что вижу их насквозь. Что знаю, как устроены отношения, как строятся связи… А сегодня я узнал, что я просто капризный мальчишка: вспылил, напридумывал себе невесть что, испортил все из-за собственных домыслов».

Он вспомнил её взгляд — спокойный, добрый, без тени кокетства или игры. Вспомнил, как она рассказывала про маленького Мишу, и как её лицо светилось от одной мысли о нём. И как он, Орлов, вместо того чтобы прислушаться, сразу же вообразил худшее.

«Она не играла со мной. Не пыталась задеть. Не провоцировала. Она просто была собой — открытой, искренней, настоящей. А я… Я увидел то, чего не было. Придумал проблему там, где её не существовало».

Разочарование смешивалось с горечью, но в глубине души зарождалось что-то ещё — новое понимание. Он вдруг отчётливо осознал, что его ревность была не столько про Туполева, сколько про него самого. Про страх оказаться недостаточно хорошим, недостаточно интересным, недостаточно настоящим рядом с такой женщиной.

* * *

Придя домой, Орлов не стал включать свет. Он уселся в глубокое кресло у окна и, как обычно, стал созерцать вечерний зимний город. За стеклом мерцали огни улиц, снежинки кружились в свете фонарей, а где-то вдали переливались неоновые вывески. Но сегодня красота зимнего вечера не трогала его душу — внутри всё сжималось от горечи.

Он встал, подошёл к бару, достал новую бутылку виски и вернулся к окну. Налил янтарную жидкость в стакан, сделал первый глоток — резкий, обжигающий. Затем ещё один, медленнее, задумчиво.

Постепенно на поверхность всплывали мысли, которые он так старательно гнал от себя весь день: «Как я мог так поступить? Ревновал к Мишеньке… К шестилетнему мальчику! Устроил целое расследование, выяснял, смотрел записи с камер, подозревал не знаю в чём…»

Каждый глоток виски будто подливал масла в огонь самобичевания. Орлов ругал себя — жёстко, беспощадно, с какой-то почти физической болью:

— Дурак… Какой же я дурак, — пробормотал он вслух, сжимая стакан так, что побелели костяшки. — Она такая светлая, чистая, искренняя… А я увидел грязь там, где её никогда не было.

Воспоминания нахлынули волной: улыбка Александры, когда она рассказывала про маленького Мишу, тепло в её глазах, искренность в каждом слове. И его собственная реакция — ревность.

Алкоголь делал эмоции ещё острее. Орлов выпил ещё, потом ещё — стакан за стаканом, не замечая, как бутылка пустеет. Разум затуманился, а боль стала невыносимой. Он уронил голову на руки, и вдруг — впервые за много лет — из груди вырвались горькие рыдания. Тяжёлые, выстраданные.

— Саша… Александра Максимовна, — шептал он, едва ворочая языком. — Как же я тебя люблю… Как сильно люблю…

Слова лились потоком — бессвязные, прерываемые всхлипами. Он поднялся, покачнулся, подошёл к окну вплотную, прижался лбом к холодному стеклу. Город расплывался перед глазами, огни сливались в разноцветные пятна.

— В каком же