Патриот. Смута. Том 19 - Евгений Колдаев

— Так… Как же можно в форменном кафтане такое. Нет. Никак нельзя.

— И что, заранее?

— Нет… я это, я сбегал. Вещи собрал и подоспел.

— Вещи?

— Ну да. Десятник мне… И я с Москвы. — Парень икнул от напряжения. — Как тут жить — то дальше? В Сибирь поеду. Стрелять я умею. Там возьмут. Или в Астрахань.

— Или на Дон. — Усмехнулся казак.

Он замер задумчиво, погладил свободной рукой бороду.

— Готово! — Донеслось с другого конца подворотни. — Поговорили, батька.

— Добро. С нами пойдешь. — Проговорил спокойно служилый человек. — Если жить хочешь.

— Я-то да. Только… только не бейте.

— Иди. — Сабельник чуть отступил в тень подворотни. Туда, где был еще один проход, о котором стрелец так мечтал. Повторил. — Иди. — Смотрел, как молодой служилый двинулся, пропустил побитого вперед. — Там проведут. Куда надо. Будет толк с тебя, жить будешь. И Сибирь, и может Дон увидишь.

Последнее было сказано с ухмылкой.

Парень икнул, но иных вариантов он не видел. То двое с дубинками, теперь этот. И куда деваться? Не подчинишься, зарубит.

Он на плохо слушающихся ногах пошел вперед. Не оглядываясь. Сабельник остался позади, смотрел в спину, и по ней лихорадочно бегали мурашки. Добрался до начала подворотни, где свернул в надежде удрать от преследования.

Тут его поджидали пятеро, довольных с виду человек.

Все одеты просто, не броско как-то. Не бедно вкрай, но и не вычурно. Рожи такие, что… Как отец, царствие ему небесное, говорил, увидишь такую, беги к воеводе сразу, говори, тати приехали в город. Вот какие были их лица. Улыбчивые, но опасные до ужаса, с холодными мертвыми глазами. Двое из них держали малость помятых служилых. Каждый по одному. Еще один потирал кулаки, цыкал зубом, посмеивался. Вроде бы не крупный, но видна в нем была злая, боевая натура. Такой стоять в кулачном бою будет пока не победит или не помрет. Есть тоже такой сорт.

А что до обидчиков стрелецких?

Один, тот что нападал с дубиной, имел синяк под глазом и свернутый нос, тяжело дышал, но сопротивляться не решался. Второй, так только чуть помятый, смотрел по сторонам как-то одурело, а сам просто замер.

— Браты. Мы сэйчас пидэм и погутарым с вами. Ой как погутарым. — Улыбнулся один из казаков. Глаза его не сулили ничего хорошего пойманным. Он понизил голос. — А ежели хто шо крычать будэ, то ему смэрть. В спыну ножик так и войдэ. Так кровь и пойдэ. И старуха с косой, плач, проводы. Вам это надо? А?

Тут же он приметил подошедшего стрельца.

— О. А вот и наш гэрой. — Усмехнулся он, казалось бы прямо весьма радушно, опять понизил голос, добавил. — С нами идэшь. И расскажэшь. На кой ляд ты татарского хана зарызав. А? Расскажэшь, а мы послухаем.

Парень сглотнул и понял, что попал. Ой как попал.

Двое с палками были опасными и вряд ли оставили бы его в живых, но вырваться шанс какой-то был. А эти. Эти казаки словно из самого пекельного царства выбрались.

Рука его как — то сама положила крест на грудь.

— То добре. То вэрно. Крест, он помогаэ. Идэм. — Махнул рукой явно главный, самый старший, усатый казак. Пристроился в конец процессии.

Они двинулись к реке.

Стрелец даже не озирался по сторонам. Удирать, это получить нож в спину. Да и куда? Постепенно приходило осознание, что десятник его — то и подставил. И не грело душу то, что серебро ему было обещано. Плечи опустились и совсем он поник.

— Иды. — Двигающийся сзади подогнал юного стрельца. — Давай, давай.

Они дошли до реки. Тут было много лодок. Что-то перевозили, что-то грузили. Кто-то поднимался вверх по течению на веслах, а кто-то пытался пересечь Москву-реку. Сабельник к ним так и не присоединился. Видимо у него были какие-то еще свои дела.

— Идэм. За Москву пидэм. Тама гутарыти будэм. — Ухмыльнулся главный.

Заходящее солнце блестело на мутной воде Москва-реки.

Москва. Кремль. Здание приказов.

Григорий и Филарет сидели, смотрели на внесенный в приемный покой труп касимовского хана. Воротынский помог со стрельцами. Хотя, помог не совсем то слово, потому что, как казалось и Романову и с недавних пор бывшему подьячему, он — то все это и заварил. Только к чему? И причем тут татары?

Но, так или иначе, после пролитой крови не случилось непоправимого. Пока не случилось. А что ночью будет, тут вопрос.

Князь, воевода уехал, сказал что соберет сотников стрелецких, поговорит с ними. Скажет тем, кто к кремлю не ходил, о решении собирать скоро Земский Собор. До первого дня осени считанные дни.

— Что делать будем? — Проговорил со вздохом Григорий.

— А что тут поделаешь? — Ответил Романов. — К касимовским татарам послали. Скоро сын придет, отца заберет. Хоронить будут. Смута.

— Смута. — Процедил Григорий с привычным скепсисом.

А Филарет судорожно пытался понять, кому мешал и как мешал этот человек? Зачем его нужно было убивать? Да, грехов за ним, конечно, много. Но можно же было по-тихому. Стрелу пустить, подговорить кого. А такое убийство, это явно что-то показать.

Кому? Астраханцам и Казанцам? Другим татарам? Что не очень-то. И тут Романов хлопнул себя по лицо.

— Господь всемогущий! Господь, сохрани нас всех!

Григорий уставился на него с невероятным удивлением.

— Я… Я и забыл.

Бывший подьячий ждал, а Романов нервно заходил по комнате, сложил руки за спиной и бормотал что-то себе под нос. В его голове складывалась очень не добрая, прямо совсем нехорошая логика.

Воротынский, Иван Михайлович, приходился Мстиславскому двоюродным братом. Да, тому самому Мстиславскому, которого в Успенском соборе убил Игорь Васильевич. Какие взаимоотношения были у братьев сказать сложно. Но раз Воротынский тогда встал на сторону Игоря, значит далеко не добрые. Но это не значит, что князь не был посвящен в некоторые дела своего родича. Может и про Игоря он что-то знал? Может какие-то моменты его устраивали, а какие-то нет.

— Так-так-так. — Проговорил Филарет, продолжая блуждать.

А дела — то были весьма скверными.

Романов вспомнил Тушино. Вспомнил, как туда еще задолго до разгрома и бегства, приехал царь Федор. Федор, сын Симеона Бекбулатовича. А кто это? О, это же касимовский хан, которого