Патриот. Смута. Том 19 - Евгений Колдаев

— То есть если ты своего сына поставишь, то власть твоя? А если Воротынский этого своего, про которого ты говоришь, то он? В целом — то оно так. Но вы же пожрете друг друга, сгноите. — Он погладил свою жиденькую бородку.

— Верно. Вот. Понимаешь. А Игорь Васильевич, хоть и невероятно дельный, но с ним каждый из нас договориться может. Он ничьи интересы не отстаивает, ни за кого из нас не прячется. Он сам. Господь всемогущий даровал нам такого. — Романов перекрестился. — И войско собрать, и в стан врага сходить, и все что угодно сделает, коли надо для дела. Это невероятно. И такой царь, думаю, устроит многих. Но.

— Но?

— Но есть вариант иного, совершенно бездеятельного царя. Который не будет мешать боярам грызть друг другу глотки. Не будь меня в Москве, мой сын мог бы стать таким. Юный, набожный, воспитываемый без отца человек. Тяжелая судьба бы легла на его плечи. Ой тяжелая.

— Выходит. Ждать нам нескольких кандидатов. Слабых, выгодных всем.

— Да. Но Воротынский решил, что ему удастся поставить своего. Почему? Это очень сложный вопрос. Видимо он что-то знает. Может склонил к себе Астрахань и Казань. Если готовит сына Симеона Бекбулатовича, то татар на свою сторону склонить, решение верное.

— Понял. Надо нам не допустить мятежа. А Собор как начнется, сразу ясно все станет.

— Да. Но тут у нас касимовский хан. Мертвый. — Романов вновь уставился на тело, что лежало в комнате.

— Надо его к своим отвезти. Схоронить бы.

— Да. Надо бы.

При этих словах они наконец-то решили что делать. А дальше ночь, пережить ее, обойтись без пожаров и поджогов, и славно. Вместе с телом касимовского хана отправили отряд, чтобы они сразу выполнили две задачи. Первая — проследить за порядком. Вторая — прикрыть людьми государевыми касимовцев от возможной дурости как их самих, так и люда московского.

— Отец Филарет. — Обратился к Романову, уже думающему отправляться к патриарху, Григорий. — У нас в подполе сидит еще один татарин. Петр Урусов, князь. Может с ним поговорить?

Бывший воровской патриарх замер на короткое время, задумался на секунду. Кивнул:

— Да, дело доброе.

Отряд ушел, Григорий остался в здании приказов, он не очень-то думал о сказанном Романовым. Его дело решить проблемы с землей. Он на это ставлен Игорем Васильевичем. А его жизнь. Есть ли для нее риск? Так риск был всегда. Каждый день там у себя на родине малой он ложился и просыпался с пониманием что татары могут явиться в любой момент и пожечь все. Вообще все. Так что привык он ходить под Богом и надеяться на него.

Делай что должно и будь что будет.

Романов же вышел от него, махнул ожидающим людям из охраны. Двинулся к Успенскому собору. Нужно было помолиться. Он чувствовал тяжелый груз, очень тяжелый от всей этой ситуации. Воротынский вновь мутил воду. Чем не угодил ему Игорь Васильевич. Зачем пытаться вновь поставить кого-то своего? Неужели не устал князь от Смуты?

Филарет замер, вскинул очи к небу. Вздохнул тяжело.

— В чем цель? Господь милостивый, смири мою душу и направь разум. — Проговорил одними губами. — Зачем вновь идти тем же путем?

Ведь Игорь Васильевич устроит всех. Да, дюже деятельный. Да, неуправляемый. Но он четко и справедливо, в этом Филарет не сомневался, будет рассуживать и боярские споры. А без бояр куда он поднимется? Откуда денег возьмет на свои нужды? Казна пуста. Пополняется она плохо. Бояре поддержат, часть власти им перейдет, поровну. Всем. Если не поровну, то опять грызня будет, опять яды и смерти.

— Хватит московской земле нашу кровь пить, боярскую. — Вновь промолвил он. Брел, особо не видя дороги. Путь он знал хорошо и сбиться, переходя через площадь, казалось бы невозможно.

Игорь строг, но справедлив. Доделен. Он привнесет много нового. Но без него бояре пожрут друг друга. Нужен либо очень слабый царь, либо такой сильный, как этот юнец. Казалось бы. Сколько ему? Восемнадцать? Двадцать? А что творит.

— Жигмонта выкрал. Господь всемогущий. — Он вновь проговорил это в слух, перекрестился.

Так. Этому Григорию было сказано про претендентов, разъяснено. Будут предлагать, будут говорить. И тут Романов замер. Ему захотелось с силой врезать себе по лбу. Он резко повернулся к своей охране.

— Так. Ты. Живо к Григорию, обратно. Пусть людей тоже собирает. Сотню, пожалуй. А ты и еще трое, до поместья, живо, там коней и живо в Фили.

— Чего там, отец наш? Что делать — то?

— Спасать. Феодосию спасать! И сюда ее, в кремль!

* * *

После разговора с Сапегой я все думал, и думал, и думал. План строился сам собой, и я ставил себя на место Ходкевича. Он человек опытный. Пожалуй по уровню, это даже не Ян Петр, а Лев Иванович. Только больше полководец, чем дипломат и политик. Сил у него немного, но они есть. Шведы его враги. Мы? А что мы. Тоже враги, конечно. Но к нему мы не лезем.

Будь я на его месте. Что бы делал?

Собрал бы войско и пошел бить Сапегу? А зачем? В чем смысл принимать чью-то сторону в рокоше? Сапега заявил, что король себя дискредитировал. Не таким словом, конечно. Больно оно не к этому времени. Но в общих чертах. Радзивилл, как говорит Ян Петр, да и как чувствовал я еще во время переговоров. не ответит на такое заявление положительно. Как у нас два боярина в борьбе за власть никогда не сойдут, так и у них. Только тот, кто выше них стоит, царь, а в их случае король, сможет удержать в узде разошедшихся аристократов. А у них — то как раз короля нет, да и власть его всегда слабее была. Поэтому Речь Посполитая и погрязла в бедах, несмотря на всю свою великую силу. Потонула в Потопе, истекла кровью в Руине и войне с Московским царством. Но до этого сейчас еще далеко. Речь Посполитая сильна как никогда На пике своем. Только я ей отсек голову, считай. Выбил ту опору, которая была так важна. Короля нет. Нет центра, нет единого понимания курса.

И мало того, есть противостояние. Рокошане из Польши и Сапега из Великого Княжества Литовского против сторонников