Коронация - Левиафан Кейн

Мантию в тот день надевали в первый раз.

Её вносили вчетвером и держали на весу, покуда две женщины прикрепляли к плечам, и я стоял в трёх шагах и видел, как у Аликс, когда груз лёг, чуть подались вперёд плечи и она это тотчас поправила.

Потом её попросили пройти.

Она прошла от окна до дверей и обратно, а семеро шли позади, и на обратном пути один сбился на полшага, и мантия дёрнулась, и Аликс остановилась и переждала.

Мантия эта шьётся не для того, чтобы её носили, а для того, чтобы её видели сзади и сверху, из окон и с колокольни, и потому она длинна и потому её несут. Никакого способа надеть её и пойти одной не существует, и никогда не существовало, и всякая государыня, надевавшая её за двести лет, шла с семью человеками позади и не могла ни ускорить шага, ни остановиться по своей воле, ибо семеро идут по счёту, а не по ней.

Потом пробовали шпильки.

Малую корону крепят золотыми шпильками. Волосы у Аликс тонкие и гладкие, корона тяжела, и всякое движение головы отдаётся в креплении. Пробовали трижды; на третий раз женщина сказала, что в Москве переделает под тамошнюю причёску.

— А если всё-таки съедет? — спросила Аликс.

— Не съедет, ваше величество.

— Я спрашиваю: если.

Женщина подумала и ответила честно:

— Тогда поправить нельзя. Руками до неё нельзя дотронуться при народе.

Портной сказал, что это дело привычки и что к четырнадцатому все привыкнут.

— Сколько раз мы это пройдём? — спросила она.

Ей ответили, что в Москве будет проба, и не одна.

Снимали долго, вчетвером и на весу. После Аликс села, помолчала и спросила, сколько идти от Красного крыльца до собора.

Я сказал, что немного, минут восемь или десять, и что мерили не я, а комиссия.

— А стоять сколько?

— Три часа.

— В нём?

— Мантию снимут при входе. Платье останется.

Она подумала и сказала, что три часа выстоит, и примерила это к себе так, как примеривают верёвку к грузу.

А потом сказала ещё одно, тем же голосом:

— И за все три часа мне не надо будет сказать ни слова, ты знаешь?

Я знал: мне чин разбирали по частям, ей показывали только её действия.

Государыня-супруга в этом чине не говорит вовсе. Ни разу. Государь говорит четырежды.

— Знаю, — сказал я.

— Я не жалуюсь. Я спросила, знаешь ли ты.

* * *

Первого мая решали Ольгу.

Ей шёл седьмой месяц. Надо было сразу решить, везти или оставить: от этого зависели люди, комнаты и порядок дня.

Собрались вчетвером: Аликс, я, доктор и няня.

Стояли. Сесть было не на что: кресла увезли третьего дня.

Доктор был против дороги.

— Отчего?

— Ночь в вагоне, ваше величество. И Москва в эти дни.

— Что Москва?

— Народу много. Хворь ходит.

Няня сказала, что дитя привычно и дорогу выдержит.

Доктор сказал, что выдержит и что дело не в том.

— А в чём?

— В Петровском дворце три дня. Потом Кремль. Комнаты холодные.

— Топят?

— Топят. Дом старый.

Я спросил, что он предлагает.

— Оставить.

— На сколько?

— На двадцать дней.

Аликс до тех пор не сказала ничего. Теперь спросила, где она будет двадцатого числа.

Ей ответили, что двадцатого будет бал у французского посла.

— А четырнадцатого?

— Четырнадцатого коронование и обед.

— А шестнадцатого?

Ей стали перечислять, и она слушала до конца, и, когда кончили, сказала, что за двадцать дней увидит дочь, если считать по этому расписанию, четыре раза по четверти часа.

— Стало быть, разница между «везти» и «оставить» есть час.

Никто не возразил.

Я спросил, что она решает.

— Везти, — сказала она. — Из-за часа.

Так и повезли. Я тогда счёл это неразумным.

* * *

Второго мая, среди сундуков, пришла бумага от Витте.

Свешников внёс её вместе с прочими срочными и положил третьей, и я до неё дошёл в шестом часу, когда через кабинет несли зеркало.

Проект денежной реформы лежал в Государственном совете. Большинство высказалось против, и провести дело обычным порядком Витте не мог; он просил указаний.

В такой просьбе было второе дно: государево указание переносило ответственность на государя, молчание оставляло Витте свободу действий.

Разобрать это можно было двумя способами.

Первый способ — затребовать список противников, разобрать доводы и понять, кто говорит за себя, а кто за поместное дворянство, выигрывающее от дешёвого рубля. На это нужны были недели три и свободная голова.

Второй — назначить срок.

Свободной головы у меня не было, а срок был; я выбрал срок.

Я взял перо и написал три строки.

Первая: до коронации дела не поднимать вовсе. Вторая: списка высказавшихся против не подавать мне до осени. Третья: к первому октября представить, а до того ни бумаг, ни разговоров.

Дольше всего я просидел над второю строкой, и её же после переписывал.

Поимённый список, поданный государю, живёт долго. У министра это протокол; на моём столе — перечень людей, бывших против меня. Всякий из них свяжет с ним будущую немилость, даже если связи нет.

Я написал: не подавать до осени. Не хочу превращать несогласие в вину.

Приписку эту я через год нашёл и перечёл, и перечитывал после не однажды, потому что двадцать первого мая, в Москве, я всё-таки потребовал этот самый список и Витте подал его. Он понадобился мне на четверть часа; после этого я велел оставить его в деле Государственного совета, где несогласие ещё было несогласием, а не в моей тетради.

Что переменилось за девятнадцать дней, здесь ещё не место излагать.

Я перечёл написанное. Оно было верным по существу, коротким по форме и не содержало ни одного слова, которого нельзя было бы напечатать.

Я подписал и отдал Свешникову.

Под нею лежала бумага из Азиатского департамента, которую я прочёл невнимательно.

Переговоры с Ли Хунчжаном шли помимо меня. Предварительно согласовали дорогу через Маньчжурию, полосу с нашей полицией и охраной и обязательство защищать китайскую территорию от Японии.

Внизу приписано, что подписание, буде оно состоится, приурочивают к коронационным дням.

Я прочёл это стоя между сундуками и вернулся к бумаге о шатрах: шатры были на этой неделе, Маньчжурия — в мае.

Он ушёл, а зеркало всё ещё несли, и несли его двое, и оно было большое, и