Коронация - Левиафан Кейн

им следует воспользоваться в таком-то случае, нет. Человек, отменивший коронационное гулянье по шестнадцатой статье, наутро объясняется перед всеми, и объяснение его будет состоять из слова «показалось».

Записали так: решает Москва, немедленно, по шестнадцатой статье; донесения не требуется вовсе — довольно, чтобы человек, отменивший праздник, назвал себя в журнале.

И прибавили строку, которой он просил: настоящее расписание почитается тем самым основанием, за отсутствием коего он не воспользовался бы своим правом.

К этому прибавилось второе, и оно далось тяжелее.

Всякая перемена, сделанная после шестого мая, вносится в общий журнал поля с часом и с именем того, кто велел. Прежде исполнения, если есть минута. Тотчас после, если минуты нет.

Дядя прочёл эту строку дважды.

— Вы понимаете, что вы сейчас сделали?

— Понимаю.

— Не уверен. — Он положил бумагу. — Прежде за всё отвечал порядок. Порядок есть никто: он общий, он утверждён, он ни в чём не виноват. Отныне за всякую перемену будет отвечать человек, названный по имени и с часом. Вы даёте мне руку, о которой я просил, и в ту же минуту делаете так, что за всякое движение этой руки спросится с меня поимённо.

— Даю.

— И с вас тоже?

— И с меня. Мои распоряжения идут в тот же журнал и тем же порядком.

Он помолчал.

— Тогда позвольте я скажу вам, отчего я всё-таки подпишу.

И сказал.

* * *

Он говорил недолго, и говорил про Борки.

Семнадцатого октября восемьдесят восьмого года на двести семьдесят седьмой версте Курско-Харьково-Азовской дороги сошёл с рельсов царский поезд. Десять вагонов под откос, двадцать один убитый.

Я был там же — вернее, там был двадцатилетний человек, чьим именем меня теперь называли. От того дня мне не досталось ничего. Ни удара. Ни насыпи. Ни одного лица.

После станции я велел подать дело Кони именно потому, что всякий вокруг полагал: государь помнит Борки. Я не помнил и потому знал о них по показаниям, схемам и газетам. Отец держал крышу вагона, покуда выходили, — так после написали и так с тех пор рассказывают. Правда ли это, я не знаю. Спросить его я не мог: когда я впервые увидел отца, он уже умирал. О самой известной минуте его жизни я знал ровно столько же, сколько всякий читатель газеты.

В деле было всё, кроме того, что должен был помнить я.

Следствие Кони нашло скорость в шестьдесят вёрст вместо сорока, два паровоза, гнилые шпалы, неисправные тормоза, ворованные деньги и требование прибыть в Харьков вовремя во что бы то ни стало.

Он нашёл всё и не нашёл никого.

Виноватых оказалось столько, что не осталось ни одного. Министр путей сообщения отвечал за дорогу, но не за поезд. Инспектор императорских поездов отвечал за поезд, но не за путь. Начальник депо отвечал за паровозы и требовал быть в Харькове вовремя во что бы то ни стало, и это было усердие, за которое не судят. Управление дороги отвечало за шпалы и покупало их на те деньги, какие оставались после того, как часть уходила не туда. Каждый из них делал своё, и своё каждый делал плохо, и ни одного из них нельзя было привлечь за то, что делали остальные.

Суда не было. Троих уволили тихо, и один из них попросился сам.

А вывод Кони состоял из одной строки.

Полное неисполнение всеми своего долга.

Всеми. Не кем-нибудь.

— Вот отчего я подпишу, — сказал дядя. — Не оттого, что вы правы, а оттого, что я в Борках не был, а вы были. И я не хочу, чтобы через год кто-нибудь написал про моё поле такую же строчку.

* * *

Двадцать первого апреля приехал Витте, и с ним пришло второе, чего я в этом месяце не ждал.

Восемнадцатого числа в Петербург прибыл Ли Хунчжан.

Семьдесят три года, чрезвычайный посол богдыхана, ехал через Суэц, где его перехватил Ухтомский и пересадил на русский пароход, чтобы до Одессы с ним не поговорил никто другой. Формально он едет на коронацию. Едет он не на коронацию.

Витте изложил дело за четверть часа, и изложил хорошо. Дорога во Владивосток по прямой, через Маньчжурию, вместо кругового обхода по своей земле. Строит частное общество. Концессия оформляется не на Россию, а на Русско-Китайский банк. России отходит полоса отчуждения — с правом полиции и охраны.

— И всё это, ваше величество, надо решить теперь. Он пробудет до коронации и уедет после неё, а другого такого случая не выпадет ни ему, ни нам.

Я велел подать тетрадь.

В тетради с марта прошлого года стояло: всё приобретённое на том берегу приобретается открытым договором, за названную плату и с заранее посчитанной ценой обороны. Без подписи военного ведомства приобретение не совершается.

Полоса отчуждения с правом полиции и охраны есть приобретение. Как её ни назови и на чей банк ни оформи.

Витте это знал прежде меня и потому начал с того, чем кончают.

— Помню. И тогда же сказал вам, что случай на Востоке никогда не приходит вместе с готовым расчётом.

— А я вам ответил, что расчёт затем и делается заранее.

— Ответили. — Он не отвёл глаз. — Расчёт не сделан. Обручев считал войну, а не оборону дороги, и это разные счёты. Он не сделан, ваше величество, и до отъезда Ли Хунчжана сделан не будет.

Я спросил, сколько вёрст в этой дороге.

Ответил он не сразу. Знал он прекрасно; но понял, зачем я спрашиваю.

Тысячи полторы по прямой через Маньчжурию. В обход по своей земле, вдоль Амура, — на тысячу с лишним вёрст больше и по местам, где строить вдвое тяжелее.

— Полторы тысячи вёрст полосы, — сказал я. — По обе стороны полотна, с правом полиции и охраны. Сергей Юльевич, я не спрашиваю, чего стоит построить. Я спрашиваю, чего стоит держать полторы тысячи вёрст чужой земли, на которой мы будем единственные вооружённые люди, и держать не год, а всегда.

— Этого никто не считал.

— Вот именно этого и не считал никто.

Мы сидели и молчали, и я думал не о Маньчжурии.

За четыре дня ко мне пришли двое и оба просили об одном: приостановить написанное мною правило, потому что случай не ждёт.

И оба правы в том, что случай не ждёт.

Я не приостановил и не отказал.

Договор пусть подписывают. Дорога решена, заём взят, обратного хода