Коронация - Левиафан Кейн

Аликс стояла в дверях. Я не знаю, сколько она там стояла.

— Что это?

— Витте. Просит указаний.

— И что ты ответил?

— Что до осени не решу.

— Хорошо, — сказала она и пошла дальше.

* * *

Вечером третьего мы остались вдвоём — впервые за ту неделю, и остались не оттого, что нашли время, а оттого, что вещи кончились и носить стало нечего.

Комната была почти пуста. Со стен сняли всё, кроме одного, и оставшееся висело криво.

За весь тот год я не сделал ни одной вещи, за которую мне было бы стыдно перед нею, и ни одной, о которой стоило бы сказать, что я сделал её для неё. Я не грубил, не отсутствовал сверх службы, не забыл ни одного числа из тех, что записывают в календарь, и в ноябре, когда родилась Ольга, просидел под дверью всё, что полагается просидеть. Счёт, который она мне предъявила, не составлен ни из чего такого. Составить его из проступков было бы легко: всякий проступок я разобрал бы по частям, назвал бы причину и предложил бы средство.

Она села напротив и сказала:

— Я хочу тебе сказать одну вещь, и ты не отвечай сразу.

Я сказал, что не буду.

— Ты сегодня ответил Витте четырьмя словами. И мне ты сегодня отвечал так же. Не грубо. Коротко и по существу. Ты весь этот год так отвечаешь.

Я хотел сказать, что у меня иначе не выходит, и не сказал, потому что обещал не отвечать сразу.

— Я долго думала, отчего мне это тяжело, и придумала. Свешников этому рад. Ему коротко и по существу — лучшее, что может быть, потому что у него дело и ему нужен ответ. А у меня дела нет. Мне ответ не нужен. Мне нужно, чтобы кто-нибудь в этом доме говорил со мною не для того, чтобы решить.

Я спросил, чего она хочет.

— Вот видишь, — сказала она. — Ты и сейчас спросил, чтобы решить.

Я замолчал.

Она подождала и продолжала, и говорила ровно, без слёз и без нажима.

Говорила она по-русски, нарочно: по-английски ей было бы быстрее и точнее, но весь вечер она им не воспользовалась.

— В соборе я не скажу ни слова. Так написано, и я не спорю, ибо это чин и он старше нас обоих. Но чин на три часа, а дома — весь год. И дома это не написано никем. Дома так вышло само.

Она помолчала и прибавила то, чего я до тех пор от неё не слышал ни разу.

— Я здесь восемнадцать месяцев. Меня привезли в ноябре за гробом, обвенчали через неделю и с тех пор ставили. Я стою хорошо, мне говорят. Я выучилась стоять три часа, и выучусь пять, если понадобится. Я спрашиваю о другом. Ты можешь назвать хоть одну вещь, которую в этом доме решаю я?

Я стал перебирать и назвал Ольгу.

— Ольгу, — сказала она. — Одну. За полтора года.

И, помолчав, сказала ещё одно, и сказала без всякого выражения, тем ровным голосом, каким говорила весь вечер:

— Я читала церемониал. Я знаю, где я сижу.

Я ответил, что это не мною установлено.

— Я знаю, что не тобою. Я и не прошу переменить. Ты вечно слышишь просьбу переменить, а я тебе ничего не поручаю. Я говорю, что читала, и что там написано, и что я это прочла раньше тебя. Вот и всё.

И прибавила, что и это она решила не потому, что ей дали решить, а потому, что в тот день никому другому не было до этого дела.

Я сказал, что она права.

— Я знаю, что права. Мне не нужно, чтобы ты соглашался. Ты соглашаешься — и это тоже ответ по существу.

Тогда я замолчал уже надолго и просидел так, вероятно, минуту.

Сказать мне было нечего. Всё, что я перебрал, оказалось либо обещанием, либо распоряжением самому себе, а она просила не о том.

В почти пустой комнате за её плечом криво висела единственная вещь, которую ещё не сняли со стены. Я видел её с самого начала разговора и теперь снова смотрел туда. Один угол был ниже другого; тень под рамой это подчёркивала. Чтобы исправить, требовалось встать и сделать два шага. Я уже представил, как сниму её, подниму правый край и отойду проверить. Аликс сидела напротив и ничего мне не поручала. Я оставил руки на коленях, переждал желание заняться тем, что исправляется легко, и посмотрел на неё. Вещь за её плечом осталась висеть криво.

— Аликс, я не умею иначе.

— Я знаю, — сказала она. — Я не прошу уметь. Я прошу знать, что не умеешь.

Мы просидели ещё сколько-то и разошлись, и назавтра было четвёртое, и день был занят с семи утра.

Ничего я не переменил ни в тот день, ни после.

* * *

Пятого к полудню дом опустел.

Уехали все одиннадцать и вещи, и Аликс с Ольгой уехали в тот же день дневным поездом, а я оставался до вечера шестого, потому что мне надлежало быть в Москве шестого к пяти часам, а не раньше, ибо до девятого государя в Москве как бы нет.

Так вышло, что сутки я прожил в доме один.

Опустевший дом слышно иначе. Полы в нём отзываются на шаг, и слышно, как в буфетной идут часы, которых при людях не слыхать вовсе.

Я обошёл комнаты, оттого что делать было нечего, а бумаги кончились.

В кабинете остался стол, два стула и часы. В спальне кровать и пустой шкаф с отворённою дверцей, которую забыли притворить. В гостиной сняли ковёр, и открылся пол, крашенный не везде одинаково: под ковром он был светлее на два тона, и оттого посреди комнаты лежал светлый прямоугольник, точно след чего-то, чего вынесли.

В детской остались кроватка и коврик, и на коврике стояла одна туфелька, найденная, вероятно, после укладки и оставленная за ненадобностью.

Я взял её и после увёз с собою, и она пролежала у меня в дорожном несессере всю коронацию, и я об этом никому не сказал.

Обедал я один, и обед подали в столовой, где стол оставили, а стулья увезли все, кроме одного, и оттого я сидел посреди пустой комнаты на единственном стуле, и человек, подававший, стоял в дверях, ибо стоять