Коронация - Левиафан Кейн

Оттуда девятого пойдёт въезд. Там стоят Триумфальные ворота, и туда с полудня сойдётся столько народу, сколько уместится, а дальше по Тверской вдоль всего пути станут войска шпалерами. Всё это было расписано, размерено и доложено, и по всему этому у меня были часы, посты и имена. Я знал, где встанет первый эскадрон и в котором часу переменят посты у ворот, и мне казалось, что беда придёт оттуда, где виднее всего.

Я сторожил самую видную точку города и не спросил себя ни разу, отчего она видная.

Она видная оттого, что там пойду я.

* * *

Восьмого утром погода начала поправляться, а Свешников вошёл раньше, чем ему было назначено.

— С Каланчёвской, ваше величество. Ротмистр Дурново, оттуда, сам.

Я велел позвать. Вошёл офицер лет тридцати, в мокрой шинели, которую он не успел снять или не догадался, и стал докладывать стоя, с той нехорошей быстротой, с какой докладывают люди, приехавшие не по службе, а по совести.

— Ночью встало, ваше величество.

— Что встало?

— Площадь.

Он объяснил.

На Каланчёвской площади стоят три вокзала разом: Николаевский, Ярославский и Рязанский. Поезда шли всю ночь и шли исправно. Платформы принимали. Носильщики работали. Встало не там.

— Приехавший выходит с платформы и хочет сесть. Извозчик стоит. Он стоит потому, что впереди него стоит другой, а тот потому, что перед ним разворачивается третий. Развернуться негде. Подъезды у трёх вокзалов глядят в одну площадь, стоянка у всех троих на ней же, и порожний, ссадив седока, идёт становиться в хвост через ту самую площадь, по которой в это время едут гружёные.

— И долго?

— К четырём часам утра я мерил шагами. От дверей Ярославского до угла — восемь минут. Прежде минута.

Он помолчал.

— И ещё одно, ваше величество. Павильон на Каланчёвской строили к вашему приезду. Его достроили. Поезд пришёл на Брестский, а павильон стоит, и подъезд к нему держат чистым, потому что отменять никто не велел. Это лучшая площадь у трёх вокзалов, и она пустая третьи сутки.

— Кто её держит?

— Никто её не держит. Просто стоит городовой и не пускает.

Он помолчал опять.

— Составы стоят под парами на соединительной ветви. Не оттого, что платформа занята. Оттого, что с платформы некуда деть тех, кто уже сошёл.

Я спросил, отчего не донесли по службе.

— Донесли, ваше величество. По своей части. Управление дороги донесло в штаб корпуса.

— А полиция?

— А полиция не моя. Площадь городская, вокзалы казённые. Я доношу по дороге, обер-полицмейстер по городу, и обе бумаги идут исправно.

— Куда?

— В Петербург, ваше величество. Там они и встретятся, недели через две.

— А вы?

— А я приехал.

Я взял расписание и стал искать подходящий случай. Его не было.

В четырнадцати строках были оцепление, пожар, потерянный ребёнок и остановка гулянья. За нижним краем листа стоял ротмистр, приехавший сам, пока две исправные бумаги шли в Петербург.

— Ротмистр, — сказал я, — вы ошиблись только в одном. Вам следовало приехать сутками раньше.

— Сутками раньше, ваше величество, ещё разъезжались.

* * *

В полдень начались доклады министров, и первым шёл Витте.

Проект денежной реформы с апреля лежал в Государственном совете, и большинство было против. Витте изложил это без жалоб и положил на стол монету.

Полуимпериал. Обыкновенный, потёртый.

— Извольте прочесть, ваше величество, что на ней написано.

На ней было выбито: пять рублей.

— А ходит она, — сказал Витте, — за семь с полтиною. С января. И всякий в империи это знает, и никто в империи не считает это обманом, потому что все привыкли. Извольте объяснить мне, ваше величество, чем это отличается от фальшивой монеты. Тем только, что фальшивую бьёт частный человек в подвале, а эту бьёт монетный двор.

Я взял её и подержал.

Я привык не верить одной бумаге, искать вторую дорогу и сводить несходящиеся числа.

Здесь всё сходилось. Пять было честное пять. Семь с полтиною было честное семь с полтиною.

Я положил монету на бумагу, и она не легла плоско: потёртая, она качалась под пальцем, показывая то одну сторону, то другую, и остановить её можно было, только придавив.

— Что вам мешает, — спросил я.

— Человек тридцать, ваше величество. Не довод. Человек тридцать.

Он сказал, что доводы против реформы он знает наизусть и разбил бы их в один вечер, если бы вопрос решался доводами. Помещик, который занимал в дешёвом рубле и отдавать будет в дорогом, приведёт вам полдюжины соображений о народном благе, и все они будут искренние, потому что человеку не свойственно сознавать, что он говорит о своём кармане. Совет проголосует по совести, и совесть у них будет в кармане, и доказать этого нельзя.

— Так проведите иначе.

— Иначе, ваше величество, есть Комитет финансов, где у меня довольно единомышленников, и есть ваша подпись. Только я вам не советую сегодня.

— Отчего?

— Оттого что через шесть дней вас будут короновать. Государь, который в коронационную неделю проводит важнейший закон царствования мимо Государственного совета, объясняется потом всё царствование.

Я отдал ему монету и сказал, что до осени этого не решу.

Он поклонился и вышел, ничего не прибавив, и я остался с тем, что мне не с чем было к этому подойти. У меня есть лист, куда вписывают час и имя того, кто решил. В этот лист нельзя вписать человека, который ничего не решал, а только поднял руку, как поднял её сосед.

* * *

В четвёртом часу я поехал встречать мать.

Она подходила к Брестскому — площади, которую завтра запрут для въезда. Предписанные церемониалом войска, оркестр и народ я накануне отменил одним устным распоряжением.

Площадь нельзя было запирать двое суток кряду: после встречи её не успели бы открыть к девятому. Это я понял лишь после доклада ротмистра.

Мать вышла из вагона в павильон, где стояли я, Аликс и человек десять свиты. Ни войск, ни оркестра, ни трибун, ни народа.

Она поцеловала меня, поглядела через моё плечо на пустой павильон и на пустую платформу за ним и сказала:

— Ну вот. Меня в Гатчине так встречали, когда я приезжала не вовремя.

Я стал объяснять про площадь.

— Ники, — сказала она, — я въезжаю в русские города дольше,