Коронация - Левиафан Кейн

он, суть восемь дней, в которые те же подводы не возят на поле лес, доски и бочки, — и перечислил, чего на поле недостаёт, по памяти, не заглянув в бумагу ни разу.

Если ров засыпать и свести откосом, то со стороны Москвы не останется никакой черты вовсе, и народ пойдёт на буфеты сплошняком, фронтом в полверсты. Держать этот фронт будет некому: на всё гулянье назначено около тысячи восьмисот человек полиции, и это на весь день и на всё поле.

— Ров скверен, — сказал он. — Но он единственное, что стоит между вашими буфетами и полуверстой народа. Вы отнимаете плохую вещь и не даёте взамен никакой.

Я спросил, что он предлагает.

— Я ничего не предлагаю. Я говорю, чего вам будет стоить то, что вы уже решили. Вы велели засыпать — я исполню в восемь дней. Но извольте помнить, что после этого удерживать людей будут не яма и не вал, а люди. И людей этих у меня нет.

Мы простояли на краю рва до второго часа.

Он не переменил мнения, я — решения. Оба записали своё, чтобы после было видно, кто ошибся.

Уезжая, он не сказал ничего сверх сказанного. Он сел и уехал, а через час, уже под утро, прислал с нарочным записку в шесть строк, где стояло, сколько городовых он может снять с прочих мест города к восемнадцатому и с каких, и приписка, что более снять нельзя, не оголив застав.

* * *

Людей на поле в ту ночь было не сотни тысяч, а сотни.

Их набралось, я думаю, человек триста или четыреста — те, что пришли заранее и ночевали, кто у шоссе, кто на дальнем краю, где посуше. Горели костры, немного, десятка полтора. Кто-то спал, кто-то сидел. Ходил разносчик с квасом, хотя ночью и не по закону.

Я велел не подымать их и не объявлять, кто приехал, и пошёл к ближнему костру сам, а Шеин остался с фонарём поодаль.

У костра сидели пятеро мужиков и баба. Все из-под Волоколамска. Меня не узнали: темно, и шинель без отличий.

Я сказал, что от начальства.

— Отчего тут встали?

— А тут и встали.

— Там суше.

— Суше, — согласился старший. — Да оттуда в обход.

— В обход недалеко.

— Недалеко, — сказал старший. — Только покуда обойдёшь, тебя обошли.

Он показал в темноту. Я поглядел, куда он показывает. Он показывал на буфеты. Прямо.

— Мы как встали, так и пойдём. Никуда не сворачивая.

— А ров?

— Что ров. Перейдём. Ров не река.

Баба сказала, что днём ров видать хорошо.

— А если сзади напрут?

— Не напрут, — сказала она. — Свои. Чужих тут нет.

Один из молодых прибавил, что стоят третью ночь и что впереди них есть пришедшие ещё раньше.

— И тогда?

— И тогда пойдём, — сказал старший. — Все пойдут, и мы пойдём.

Я спросил, кто им сказал, что надо стоять прямо против будок.

Старший подумал в первый раз за весь разговор.

— Никто, — сказал он. — Сами видим.

Я сидел на корточках у чужого костра и грел руки, потому что к третьему часу становится холодно.

Они не были ни дикими, ни пьяными. Для каждого кратчайшая дорога к буфету была прямой; ров он собирался перейти спокойно, посветлу.

Это верно для первого, который видит, куда ступает.

И неверно для сотого, который видит только чужую спину.

Восемнадцатого он будет в середине, с полверстой народа за спиной, и направление ног от него уже не зависит.

* * *

К третьему часу мы вернулись к буфетам, и я стал спрашивать про свет и про воду, потому что понял, что распорядиться могу только тем, что можно привезти на подводах.

Со светом вышло скверно.

Электричества на поле быть не могло: городские дуговые фонари питала станция в центре, газовая сеть сюда не доходила. Строить новую станцию или тянуть трубы было поздно.

Оставался керосин.

Керосиновый фонарь со стеклом на столбе в две сажени даёт круг шагов в двенадцать. Смоляная бочка даёт больше света и больше дыма и годится там, где нечему гореть.

Ров тянулся на двести пятьдесят сажен. Через каждые десять выходило двадцать пять столбов.

На середине между двумя пробными фонарями стало совершенно темно: их света на землю не хватало.

Осветить ров было нечем: требовалось бы полтораста фонарей и люди, подливающие керосин всю ночь.

И тогда я переменил задачу. Фонарь ставится не затем, чтобы видеть землю, а затем, чтобы видеть фонарь: цепь огней через десять сажен показывает линию, за которую ходить нельзя, и её видно с двухсот шагов, тогда как землю под ногами она не покажет и с двадцати. Двадцать пять столбов вдоль рва, по одному у каждого прохода и три у колодца.

Свешников считал, водя пальцем по своей книжке, и назвал сумму на керосин, столбы, стёкла и людей, которые будут эти фонари зажигать, ходить с лестницей и подливать всю ночь.

Сумма была не страшная. Страшно было другое: в смете такой строки не было вовсе, а свободных денег в коронационной смете нет ни рубля, потому что она вся расписана и вся утверждена.

— Из чего берём?

Свешников назвал две строки, из которых можно взять, не спрашивая Петербурга. Первая — иллюминация Кремлёвской стены в четырнадцатый день, вторая — убранство на Тверской.

Я взял вторую и продиктовал, что убранство Тверской сокращается по моему приказанию и что сокращение это идёт на керосин и людей при фонарях на Ходынском поле. Час и имя — в журнал перемен.

Имя в графе было моё, и это была третья моя строка в нём за месяц.

С водою вышло проще и горше. Её возили бочками от заставы по часу в каждую сторону. При назначенном числе выходило меньше ведра на сто человек в час — в майский день, который мог быть жарким.

Про то, чтобы людей поили, в бумагах стояло: «питьё — в бараках, пиво и мёд». Тридцать тысяч вёдер пива и десять тысяч мёда.

Воды — нисколько.

* * *

Уже светало, когда Шеин попросил разрешения показать расчёт, сделанный не им, а инженером от комиссии ещё в апреле и никому не понадобившийся.

Расчёт был про то, за сколько времени можно раздать четыреста тысяч узелков.

Инженер считал так. Проходов полтораста. Если народ станет к ним ровно, то есть если