Коронация - Левиафан Кейн

Человек из-под Клина шёл четыре дня, а мы прибавили ему четыре часа ради флагов. Я зачеркнул десять и написал шесть: два слова на бумаге отнимали у ночи четыре часа.

Под записью Бера я приписал: «Ночь на поле не есть свойство народа. Ночь на поле есть следствие того, что кто-то захотел, чтобы народу было торжественнее».

И тут Сергей Александрович сказал, что шесть часов помогут не всем.

— Московский встанет в четыре и придёт к шести. А человек из-под Клина придёт, когда придёт, и всё равно заночует: деваться ему некуда.

И оттого семь мест сделались из полезного необходимыми: тому, кто пришёл заранее и стоит у поля, надобно, чтобы у него была вторая дорога, а не второй час.

Я велел прибавить к семи местам восьмое — у самой Тверской заставы, там, где приезжие входят в город, — и раздавать в нём с вечера семнадцатого, не дожидаясь восемнадцатого вовсе.

Бер сказал, что этого не успеют.

— Успеете. У вас пятьсот тысяч узелков и четыре дня.

Оставалась четвёртая фраза. Я запретил печатать указание направления: сказать, откуда подходить, значит сказать, где встать; где встали, там и надавят.

Власовский возразил: если направления не указать, люди пойдут как попало и полезут где придётся.

— Они и без нас пойдут как попало, — сказал я. — Разница та, что теперь они пойдут как попало по своей воле, а не по нашей афише.

* * *

Цену назвал Власовский, тем ровным голосом, каким люди его должности говорят неприятное.

— Ваше величество, вы объявляете городу, где будут столы, в котором часу и сколько при них людей. Это сведение нынче утром знали в трёх местах. К вечеру его будет знать всякий, кто захочет.

— Договаривайте.

— Договаривать нечего. Москва с восемьдесят первого года состоит на усиленной охране без перерыва. Не оттого, что кто-то боязлив, а оттого, что деда вашего убили на набережной среди дня, и с тех пор порядок исходит из того, что это возможно. Вы сейчас печатаете для такого человека расписание и карту.

— И что бы вы делали, если бы решали вы?

— Я бы не объявлял ничего. И разбирался бы на месте.

— Отчего?

— За необъявленное не отвечают заранее.

Он подумал и прибавил ещё одно.

— Есть вторая цена. Покуда порядок не объявлен, всякое неудобство есть неудобство. Как объявлен — всякое неудобство есть нарушение. И всякий знает, чего не исполнили.

— То есть?

— Вы раздаёте городу мерку. Ею вас и смерят.

— Что вам для этого нужно?

— Приказ, ваше величество. Письменный и за вашей рукой, а не за моей. Устно я исполню то же самое, но отвечать за раскрытие порядка должен тот, кто его раскрыл.

Я подписал ему приказ в тот же час.

После я думал не о человеке с бомбой, а о втором доводе Власовского.

Весь год я давал вещам меру. Теперь понял: розданная мерка работает в обе стороны.

Это тоже пошло в журнал, тем же порядком: час, имя, существо.

За полтора года журнал перемен стал местом, где хранятся несогласия тех, кто после исполняет решение. Задумывал ли я это, не знаю.

* * *

Оставалось довести всё это до людей, и тут выяснилось, что канал у нас уже есть и что он вторые сутки ездит по Москве.

Одиннадцатого, двенадцатого и тринадцатого по городу разъезжали герольды с объявлением о короновании. Это старинный обряд и обряд великолепный: золотое платье, круглые шляпы с перьями, трубы впереди, конвой, остановка на площади, чтение с возвышения, — и одиннадцатого числа они раздавали в руки красиво отпечатанные листы, и брали их даже те, кто читать не умеет, потому что лист с царским гербом сам по себе вещь.

Всё это ехало по Москве и объявляло одно: что коронование будет.

Я велел прибавить к этому объявлению ещё одно.

Граф Воронцов-Дашков возразил, и я выслушал его до конца. Обряд объявления о короновании есть часть коронационного чина, и вкладывать в него распоряжение о раздаче колбасы и кружек — значит смешивать то, чего смешивать не следует; герольд, читающий с возвышения про шесть часов утра и про столы в Хамовниках, перестаёт быть герольдом и делается глашатаем при полиции.

— Именно так, — сказал я. — И сделается им на два дня.

Он не согласился и просил внести своё несогласие в журнал. Час, имя, существо.

Двенадцатого числа была Троица, и это решило дело окончательно, хотя решило не по моему уму.

В Троицын день после обедни служится великая вечерня с коленопреклонением, и служится она сразу, не расходясь: народ, отстоявший обедню, остаётся на местах и стоит ещё, покуда читаются семь молитв Василия Великого и трижды опускаются на колени.

Стоит он, разумеется, в церкви, и герольду туда хода нет.

Важно другое. Оттого, что служба идёт по уставу и всюду одна и та же, кончается она всюду примерно в один час, — и Москва в этот день выходит на улицу не по одному человеку в течение дня, как выходит всегда, а вся сразу, из четырёх сотен церквей, с ветками в руках, в одно и то же время. Ни в какой другой день года такого часа нет. Никто его не устраивал и устроить не мог; так стоит в уставе четвёртое столетие.

Герольды выехали к концу вечерни.

Мне после описали это подробно, ибо сам я был в Кремле и видел только выезд.

Они поспели к тому часу, когда из церквей пошли, и на первой же площади народу оказалось столько, сколько в будни не собрать никаким объявлением.

Они шли, как ходят всегда: трубачи впереди, за ними герольды в золотом платье и круглых шляпах с перьями, конвой по бокам, и позади подвода с листами. На площади останавливались, трубили, и, когда народ сходился, старший читал с возвышения.

Сперва он читал старое, писанное не нами и не в этом столетии, — что в четырнадцатый день мая имеет быть священное коронование, и всем верным подданным о том объявляется.

А после, не сходя, читал второе, писанное нынешним утром и мною правленное дважды.

Второе объявление называло семь мест раздачи и точные площадки. Начало — в шесть утра. Подходить можно с любой стороны; билетов нет, предлагающий билет — обманщик. Столы ставят с