Коронация - Левиафан Кейн

Погода в то утро стояла дивная.

Я отдал бумагу, и в ту же минуту вошли одевать дальше, и с этой минуты до половины второго я уже ничего не решал.

* * *

В девять кончилось молебствие в соборе, а в половине десятого на Красном крыльце показался взвод кавалергардов, и шествие тронулось.

Над нами несли балдахин, и несли его шестнадцать генерал-адъютантов, и я всю дорогу видел над головою его нижнюю сторону, шитую, и полосу неба по краю. Идти было недалеко и шли медленно. Позади Аликс шли семь камергеров и несли шлейф; платье её весило столько, что она после сказала мне, что не платье на ней, а она в платье.

У паперти нас встретило духовенство, и митрополит Московский Сергий сказал приветственное слово, а после поднёс крест, и мы приложились, и нас окропили святою водой.

Певчие запели: «Милость и суд воспою Тебе, Господи».

Мы вошли, поклонились трижды перед Царскими вратами, приложились к местным иконам и прошли на помост посреди собора, устроенный нарочно и высокий, так что с него видно было весь собор, и весь собор видел нас.

Дальше три часа я находился внутри вещи, которую не я придумал.

Обряд этот устроен так, что человек в нём почти ничего не делает сам. За него подносят, за него держат, за него говорят, за него поют, и роль его состоит в том, чтобы быть там, где велено, и в назначенные минуты принимать. Приложиться к кресту, поклониться иконам, взять поданное — это делает всякий, и за всякого это может сделать другой.

Пробыл я в нём три часа, и часть их просидел на престоле, потому что по чину положено и сидеть. И за все три часа сделал восемь вещей, которых за меня не сделал бы никто. Я их считал.

Начал я не рукою, а голосом.

* * *

Митрополит Палладий обратился ко мне и спросил, как я верую.

Вопрос этот в чине изложен длинно, со всеми оборотами, но существо его есть два слова: како веруеши.

Мне поднесли книгу, раскрытую на том месте.

Присяги в нашем чине нет. Государь не клянётся ни в чём и никому ничего не обещает. Он только исповедует веру — вслух, при всех, своим голосом, — и исповедует не своими словами, а Символом, которому полторы тысячи лет и в котором нельзя переменить ни одного слова, ибо за перемену одного слова в нём когда-то ссылали и отлучали.

Я прочёл его громко и медленно, стараясь не спешить и не глотать окончаний, и трижды перекрестился. Раз.

И покуда читал, думал вот что.

За полтора года я подписал не одну сотню бумаг, и во всякой из них было сказано, что я обязуюсь, повелеваю или дозволяю. Ни в одной не было сказано, во что я верю. Это единственный документ моего царствования, который не содержит ни одного распоряжения и ни одного числа, и его я произношу вслух, а не подписываю.

Митрополит сказал: «Благодать Пресвятаго Духа да будет с Тобою, аминь».

Потом читали ектению, паремию, Апостол и Евангелие. Апостол был к Римлянам, о повиновении властям, а Евангелие — то самое, где отдают кесарево кесарю.

Подбирал эти чтения не я. Сперва народу читают, что всякая власть от Бога, а сразу вслед — что Богу принадлежит не всё то, что принадлежит кесарю.

* * *

По окончании Евангелия я повелел подать порфиру.

Тут не подносят — тут повелеваешь подать, и покуда не повелишь, порфира лежит на столе. Два. Архиереи поднесли её на подушках, и её возложили на меня, и первенствующий сказал: «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа».

Я преклонил голову, и он осенил её крестным знамением и возложил на неё руки крестообразно и читал молитву, в которой просил наложить на главу мою венец от камене честна.

После молитвы поднесли корону.

Поднесли на подушке — назначенный к тому сановник первенствующему архиерею, а тот мне.

Митрополит короны на меня не надевает.

Он её подаёт.

По чину сказано: приняв корону от архиерея с подушки, возлагает её на главу свою. Своею рукою и на свою голову. Церковь при этом стоит рядом и говорит слова, но рука — твоя, и ежели ты её не подымешь, ничего не произойдёт.

Я взял корону обеими руками, ибо одною её взять неудобно, и надел. Три.

Митрополит сказал: «Во имя Отца, и Сына и Святаго Духа, аминь». И потом сказал, что видимое сие и вещественное главы моей украшение есть явный образ того, что невидимо венчает меня Царь славы Христос.

Мне вручили скипетр в правую руку и державу в левую, и я сел.

* * *

И тогда позвали Аликс.

Я отдал предстоящим скипетр и державу, потому что дальше нужны были обе руки.

Она подошла и опустилась передо мною на колени.

Чин супруги государя не есть чин государыни правящей. Правящую императрицу — Елизавету, Екатерину — помазуют в восьми местах и причащают в алтаре, как государя. Супругу — иначе. Ей не вручают ни скипетра, ни державы. Её помазуют только на челе. И за весь обряд, от паперти до выхода, она не произносит вслух ни одного слова. Ни одного. Я говорил четырежды, а она не говорила ни разу.

Так это устроено, и переменить этого нельзя ни мне, ни кому бы то ни было, ибо устроено оно не постановлением, которое подписывают, а обычаем, который старше всех, кто в этот час стоял в соборе.

Но одно в этом чине устроено иначе.

Я снял с себя корону.

Прикоснулся ею к её голове и вернул на себя — четыре. Мне подали малую корону, и я надел её ей сам, и никто, кроме меня, этого сделать не мог, — пять. После подали порфиру, и я возложил порфиру — шесть. И цепь ордена Андрея Первозванного я надел на неё тоже сам, и это вышло семь.

Четыре статс-дамы подошли и прикололи малую корону к причёске золотыми шпильками, ибо иначе она не держится.

Это заняло с полминуты, и всё это время мы стояли близко, как не стояли ни разу за все дни в Москве, и я видел её лицо в двух вершках от своего. Лицо было спокойное и очень бледное, и на лбу, у самой границы волос, выступила испарина, потому что в соборе к тому часу сделалось душно от свеч и от дыхания.

Одна из