Коронация - Левиафан Кейн

— У них там, на поле, тоже нынче стол?

Я ответил, что на поле нынче ничего, а стол там будет восемнадцатого.

— Хорошо, — сказала она. — Я почему-то весь день думаю про поле.

Вечером, в девять, мы вышли на верхний балкон.

Аликс поднесли букет. Она его приняла — и в ту минуту, когда её рука сомкнулась на стебле, букет засветился, а вместе с ним разом вспыхнул весь Кремль: стены, башни, Иван Великий, соборы, всё сразу.

Она вздрогнула и засмеялась.

Я после спросил у механика, как это сделано и что было бы, если бы она замешкалась. Он сказал, что тогда бы он пустил сам через двадцать секунд и никто бы не заметил. Так что и это было устроено с запасом.

Когда мы вернулись, дядя попросил минуту.

Он был в парадном и стоял, не садясь.

Первою была цепь.

Будто бы днём, в соборе, с меня сорвалась и упала цепь ордена Андрея Первозванного, и будто бы её подняли и убрали, и будто бы велено об этом молчать. Одни говорят, что она соскользнула сама на ступенях; другие — что её зацепили, оправляя на мне порфиру.

Я не видел ни того ни другого. Я не почувствовал, чтобы с меня что-нибудь падало. Значит, за эти часы я перестал ощущать, что на мне надето.

— Говорят, дурная примета, — сказал дядя.

— Нынче в соборе я своими руками надел цепь этого же ордена на плечи Аликс. Не ту — её. Если считать приметой падение, надобно считать приметой и возложение. А мне не хочется думать, будто мои дела решаются тем, крепко ли пришита застёжка.

— Я и не думаю. Я вам это говорю, чтобы вы услышали от меня, а не от постороннего.

Он помолчал.

— Ваше величество, до нынешнего утра можно было отменить гулянье. Ссылок довольно: ров не засыпан, воды нет, людей нет, — и всякий, кому это сказать, понял бы. С нынешнего вечера отменить нельзя.

Я спросил, что переменилось.

— Вас короновали. Народ стоял в Кремле до стен и три раза кланялся вам в ответ. Ежели вы завтра отмените праздник, объяснение будет одно, и объяснять его будете не вы, а Москва, и объяснит она так: испугался. И тогда ров, вода и подводы уже никого не будут занимать.

Я сказал, что отменять не собираюсь.

— Знаю. Я и говорю не затем, чтобы вы отменили, а затем, чтобы вы знали, что дороги назад больше нет, и знали это нынче, а не восемнадцатого утром.

Уже перед сном, в первом часу, принесли ведомость с поля — не срочную, из тех, что идут своим порядком, и оттого пришедшую последней.

Она была за прошлые сутки, и в ней сходилось всё, кроме одной строки.

Партия гостинцев в двадцать пять тысяч узелков, назначенная к отправке на Ходынское поле, значилась принятой и разгруженной в Хамовниках, где по росписи стоит одно из восьми мест и где назначено было двенадцать.

Стало быть, в Хамовниках лежало лишнее, а недоставало его там, где считали, что оно уже пришло.

Я перечёл строку дважды и поглядел на часы. Шёл второй час ночи. Люди, которые могли бы это перегрузить и увезти обратно, спали по всей Москве, и поднять их значило бы объяснить, зачем.

Свешников стоял в дверях со свечой и ждал, скажу ли я нынче или отложу до утра.

На мне ещё была лента, которую забыли снять.

Глава 26

Последняя партия

Пятнадцатого утром на столе лежали две бумаги об одной и той же партии, и обе были верны.

Первая — та, ночная: партия в двадцать пять тысяч узелков, назначенная к отправке на Ходынское поле, принята и разгружена в Хамовниках. Вторая пришла к девяти утра из Особого установления: роспись готовности по восьми местам, и против Ходынского поля в ней стояло, что назначенное доставлено полностью.

Свешников поднял обе и сличил, и объяснение нашлось за четверть часа.

Партию отправляли со склада двумя обозами. Первый ушёл на поле, второй — в Хамовники. Накладную писали одну на всю партию, ибо партия одна, и в накладной стояло место назначения — поле. Хамовниковский приёмщик расписался в приёмной квитанции за то, что принял, и число в квитанции поставил своё, действительное. Складской по накладной отметил всю партию отправленной на поле, и это тоже была правда: отправлял он её на поле.

Дальше квитанция пошла своим порядком в канцелярию, а роспись готовности составлялась по накладным, и накладная была старше.

— Стало быть, в Хамовниках лежит на тринадцать тысяч больше, чем им надобно.

— Так точно.

— А на поле недостаёт тринадцати тысяч, и на поле об этом не знают.

— На поле об этом не знают, ваше величество. У них по бумаге всё пришло.

* * *

Первое, что я сделал, — сосчитал, велика ли беда.

Узелок состоит из вещей известных и взвешенных: полфунта колбасы, сайка в фунт, вяземский пряник в треть фунта, мешок сластей в три четверти фунта — семьдесят два золотника, расписанных до последнего ореха, — да кружка эмалированная, да платок, в который всё это вяжут.

Выходит около трёх фунтов с осьмушкой на узелок.

Тринадцать тысяч узелков — тысяча пудов с небольшим.

Ломовая подвода берёт пятьдесят, шестьдесят пудов. Стало быть, вся недостача есть семнадцать возов, много двадцать.

Я сидел с этим числом и некоторое время не мог поверить, что оно верное, и велел пересчитать Свешникову отдельно, и он пересчитал и вышел на то же.

Семнадцать возов.

В Москве, по последнему счёту, около шестнадцати тысяч ломовых извозчиков, и у всякого номерной значок, и стоят они биржами по всему городу, и нанять семнадцать возов есть дело одного часа и полутора сотен рублей.

То есть перевозка тут решительно ни при чём.

* * *

Беда не в том, что тринадцати тысяч нет на поле. Беда в том, что по росписи они там есть.

Это значит, что на поле их не пересчитают. Пересчитывать то, что по бумаге пришло, не станет никто: приёмщик расписался, роспись сошлась, дело закрыто. Считать станут восемнадцатого, в шесть часов утра, и не в конторе, а при народе, — и обнаружится недостача не в графе, а у буфета, где кончилось раньше, чем у соседнего.

Я положил накладную и квитанцию рядом. На одном листе тринадцать тысяч узелков уже были на