Коронация - Левиафан Кейн

Последнее было главным: оно ничего не обещало, его можно было проверить.

Люди слушали и не расходились; на слове «в шесть» дважды переспросили, и герольд повторил.

К вечеру говорили уже, будто на Ходынке вовсе не будут раздавать. Я не стал опровергать: неправда вела людей туда же, куда я их вёл.

* * *

В половине четвёртого тринадцатого числа мы переехали из Нескучного в Кремль, где нам и жить до конца торжеств, и я в последний раз оглянулся на дом, которого не помнил.

Регалии перенесли в Тронный зал в тот же день, поутру, без нас: из Оружейной палаты, порядком, при карауле. Когда мы приехали, они уже стояли там, и Аликс пошла смотреть, а я пошёл за нею.

В зале было пусто и очень светло. Стояли часовые, и стояли столы под покровами, и на столах лежало то, что завтра на нас наденут.

Она долго смотрела на малую корону.

— Я думала, она больше.

— Тяжёлая?

— Не знаю. Мне не дали примерить. Сказали, что не полагается.

Она обошла стол кругом и остановилась с другой стороны, откуда видно было хуже.

— В феврале мне прислали порядок, — сказала она. — Я его выучила наизусть, потому что боялась ошибиться. Там всё расписано: где я стою, когда встаю, когда опускаюсь на колени, кто держит шлейф. Про меня там сказано в третьем лице и ни разу по имени. «Её императорское величество государыня императрица».

— Так пишут во всех чинах.

— Я знаю, как пишут. Я не жалуюсь. — Она помолчала. — Я об одном месте.

Я спросил, о каком.

— О том, где ты снимаешь корону с себя и надеваешь на меня. Там сказано, что это делаешь ты, своими руками, и что никто другой этого делать не может. Ни митрополит, ни кто бы то ни было. Только ты.

— И что же?

— И то, что за полтора года это первая бумага, в которой сказано, что кто-то делает что-то один и заменить его нельзя.

Она сказала это без всякого нажима, разглядывая покров на столе.

— Аликс.

— Не отвечай, — сказала она. — Ты сейчас скажешь что-нибудь про журнал, где час и имя. Я тебя знаю. Просто завтра, когда будешь надевать, помни, что это единственное место за весь год, где никто не подпишет за тебя.

Мы вышли, и часовые за нами затворили.

* * *

Тринадцатого, в Духов день, мы говели последний день.

Вечером исповедались. Не в церкви — в спальне, как это делается у нас, когда времени нет и когда его не хотят делать: приходит духовник, и всё.

Я говорил недолго и не о том, о чём собирался.

Я собирался говорить о раздражении, а сказал о другом: за пять месяцев переделал на поле всё, до чего дотянулся, и не мог поручиться, что каждая перемена к добру.

Отец Иоанн выслушал и не стал утешать. Он сказал, что о поле мне не у него спрашивать, а спросить у меня спросят в своё время, и что до тех пор надлежит делать, что можешь, и не выдавать себе разрешения вперёд.

А завтра было четырнадцатое.

И на четырнадцатое у меня не было никакого журнала перемен, и внести в него было бы нечего. Чин коронования писан не мною и не при мне, и всякое слово его стоит на своём месте с тех времён, когда никто не спрашивал, проверяемо ли оно. Там нет ни часа, ни имени, ни графы. Там сказано, что делать, и не сказано, что делать, если выйдет иначе.

Я лёг в третьем часу и подумал, что впервые за год мне предстоит день, в котором от меня не потребуется ни одного решения.

За окном сменяли караул, и слышно было отчётливо: кремлёвские дворы стоят колодцами, и всякий звук держится в них дольше, чем ему следует.

Глава 25

Венец

Москва пошла к Кремлю раньше пяти утра, и я это слышал, хотя видеть не мог.

Спал я мало и просыпался несколько раз, и всякий раз за окном стоял тот особенный шум, который бывает, когда очень много людей идут по камню не спеша и не разговаривая. Он не нарастал и не стихал, а держался ровно, как держится вода в реке, и по нему одному можно было понять, что город на ногах.

В семь ударил Иван Великий, и с Тайницкой башни выбило двадцать один выстрел.

К этому часу я был уже одет, и одевали меня долее часа, хотя надеть предстояло всего-навсего мундир: Преображенского полка, полковничий, тот самый, в котором я хожу больше всего, и это единственное, что в тот день было моим обыкновенным.

Долее часа ушло на то, что надевали не на меня, а при мне: раскладывали, сверяли по описи, примеряли положение ленты, поправляли и перекладывали заново, и всякую вещь подавали двое, из которых один держал, а другой подавал. Я стоял посреди комнаты и был при этом деле вещью, которую наряжают, и мне пришло в голову, что ровно так же нынче обряжают на поле буфеты, и что человек, который вешает флаг на буфет, точно так же поправляет его дважды, отступив на шаг.

На груди мундира портной по указанию из Синода прорезал отверстие с клапаном, пришитым так, чтобы отстёгиваться одним движением. Мне объяснили, для чего оно, и я до самой минуты, когда это понадобилось, о нём не думал.

Аликс я увидел только перед самым выходом.

Её одевали дольше моего, и одевали в другой половине, и вышла она в белом глазетовом платье, в котором, как мне после сказали, весу около двадцати пяти фунтов, а в мантии к нему на треть больше того. Волосы у неё были убраны совсем гладко и без единого украшения, и я спросил отчего.

— Оттого, что после будут прикалывать корону, — сказала она. — Шпильками. Если что-нибудь мешает, они не держат.

В четверть девятого Свешников подал последнюю бумагу.

Он держал её так, как держат то, чего не следовало приносить, и сказал, что докладывать не станет и что я, если угодно, прочту после.

Я прочёл сейчас.

Из восьми мест раздачи семь готовы: столы поставлены, люди назначены, гостинцы свезены. Восьмое, у Тверской заставы, готово наполовину. Ров на поле засыпан на двух третях длины, работа идёт, подвод недостаёт четырнадцати.

— Шеин пишет: успеют?