Коронация - Левиафан Кейн

— Прочитайте первую фразу слуха, Пётр Иванович.

Он прочёл: подарков на всех не хватит.

— Что ответит на это роспись?

— Что хватит, ваше величество. Заготовлено пятьсот тысяч, доставлено по назначению.

— А что ответит человек у буфета, где кончится прежде соседнего?

Свешников взял сперва накладную, потом квитанцию, положил одну поверх другой и поменял их местами. От этого тринадцать тысяч не перешли ни на шаг.

— Скажет, что у него не хватило.

— И солжёт?

Он снова посмотрел на оба листа.

— Нет, ваше величество. Не солжёт.

Я записал на полях: «Слух, сделавшийся правдой, не опровергается более ничем».

Под фразой я отметил число. Тринадцать тысяч из пятисот тысяч — две с половиной сотых доли с небольшим. На целом листе это выглядело малым: тринадцать против пятисот, семнадцать возов против шестнадцати тысяч ломовиков во всей Москве. У первого опустевшего буфета дроби уже не будет. Будет человек, простоявший ночь и услышавший от буфетчика одно слово: «кончилось». Этим словом мы сами подтвердим то, чего пять дней не решались опровергнуть на бумаге.

Свешников отодвинул листы, но не сложил их в одну стопку. Так они и остались лежать раздельно. Я положил карандаш между ними, поперёк чистой полосы стола.

* * *

В третьем часу приехал дядя, и я изложил ему дело от начала.

Он выслушал и предложил своё.

— Перекрыть заставы. Всех, кто идёт к Москве, поворачивать и объявлять, что праздник переносится на девятнадцатое. Сутки я вам выиграю.

— Чем перекроете?

— Казаками. Тремя сотнями по Тверской, Бутырской и Пресненской. И объявлять надо не мне, а вам, вашим именем, иначе поворачивать станут только тех, кто послушен.

— Что вы выигрываете за сутки?

— Всё. Перевозку, пересчёт по всем восьми местам, засыпку рва до конца, вторую смену на ночь. Ваши люди не поспевают на трое суток, ваше величество. Сутки — это трое суток без праздника посередине.

Мы просидели над ним час с четвертью, и я нашёл против него одно возражение.

— Дядя, чем мы объявим перенос?

Он не ответил.

Порядок раздачи объявляли герольдами, и объявили его двенадцатого, в Троицын день, и в этом объявлении было сказано: шесть часов утра, восемь мест, приходить с любой стороны, и всё это можно проверить ногами. Люди пошли проверять и убедились, что столы стоят.

Объявить теперь перенос значило объявить тем же способом, из тех же уст, с того же возвышения, что назначенному верить нельзя.

— Один раз, — сказал я, — можно. Второй раз объявленному не верят вовсе, а верят тому, кто скажет, что за переносом стоит что-нибудь ещё. А за переносом всегда стоит что-нибудь ещё, и всякий это знает.

— Стало быть, вы выбираете риск.

— Я выбираю тот риск, который могу считать.

Он помолчал и зашёл с другой стороны.

— Хорошо. Переносить не будем. Тогда закройте одну заставу — Тверскую, откуда идёт больше всех, — и не поворачивайте, а разводите: половину на Бутырскую, половину на Пресненскую. Объявлять ничего не надо, это распорядительная мера, и делается она молча.

— И что выйдет?

— Выйдет, что к полю подойдут не разом, а тремя ручьями, и разница между ручьями будет часа полтора.

— Это годится. Чем разводить?

— Казаками. Сотня на заставу.

— Ночью, в темноте, казаками, молча разводить людей, которые идут туда, куда им объявлено, и объявлено мною.

Он не ответил.

— Дядя, три сотни казаков, стоящие поперёк дороги без объявления, есть то самое, чего в четвёртой фразе слуха ещё не было. К утру будет: не пускают. И это опять окажется правдой.

— Вы понимаете, что я предлагаю вам единственное, что действует наверное?

— Понимаю. И понимаю, чем оно действует. Оно действует тем, что человек боится. Я пять месяцев строил всё на том, чтобы человеку не надо было ни бояться, ни торопиться, и если я нынче поставлю казаков, то восемнадцатого утром вся эта постройка будет стоить ровно столько, сколько стоит человек, которого ночью развернули на заставе.

Он встал и прошёлся до окна и обратно.

— Тогда я скажу вам то, что обязан. Если восемнадцатого выйдет худо, я буду говорить на следствии, что предлагал перекрыть заставы и что мне было отказано. Не для того, чтобы вас топить. Для того, чтобы не топили меня.

— Записывайте в журнал. Час, имя, существо.

— Я уже записал, — сказал он. — Перед тем как ехать.

* * *

К вечеру пятнадцатого мы сделали то, что можно было сделать без объявлений.

Начали не с перевозки, а со счёта, и это я вынес из зимы, когда восемь честных уездов дали мне восемь несравнимых чисел.

Считать остаток идёт не тот, кто везёт, и не тот, кто принимает. Считает третий, которому ни везти, ни принимать, и оттого ему всё равно, что выйдет. Считает при двух свидетелях. Число пишется в общий журнал поля с часом и с именем считавшего, и с этой минуты оно есть не сведение, а показание.

По восьми местам таких счётчиков надобно восемь. Их нашли за вечер: троих дал Шеин из своих, двоих — городская управа, троих прислал Рукавишников, у которого при городских складах есть люди, умеющие считать чужое.

Другое было про то, чтобы перевозить не всё лишнее.

Соблазн был перевезти на поле все тринадцать тысяч и тем закрыть дыру одним махом. Я этого не сделал, и вот отчего.

Всю зиму и весну я занимался ровно одной вещью: чтобы поле перестало быть единственным местом, где всего много. Сложить туда сверх положенного значило вернуть ему это звание — и вернуть за трое суток до дела, когда об этом непременно узнают, потому что семнадцать возов, идущих ночью в одну сторону, есть зрелище, которого не спрячешь.

Развезли иначе. На поле семь тысяч; в шесть прочих мест, кроме Хамовников, по восьмисот; в самих Хамовниках сверх росписи оставили тысячу двести. Тринадцать тысяч разошлись без остатка, и ни одно из восьми мест не получило запаса, о котором стоило бы говорить.

Числа вышли неровные, и в бумаге это выглядит неопрятно. Пусть.

* * *

Шестнадцатого с утра счётчики пошли по местам. К полудню сосчитали пять.

С половины двенадцатого начались поздравления и шли до четверти четвёртого.

Двор, свита, военные, казачьи войска, волостные