Коронация - Левиафан Кейн

Но слух её уже нёс.

За неделю до печати строка пошла по городу устами. Афишу обсуждали и показывали; к третьему пересказу «подходить со стороны заставы» превратилось в «стоять против буфета».

Я велел афишу не печатать вовсе и назначил разбирать дело до обедни, в шестом часу.

С четырёх утра шёл дождь, и назначенный на этот день церковный парад по той же причине отменили, так что утро у меня выходило пустое, чего в те дни не случалось ни разу.

* * *

Двенадцатого, в шестом часу утра, собрались у меня в Нескучном: граф Воронцов-Дашков, Сергей Александрович, обер-полицмейстер Власовский, вызванный по моему приказанию, и Свешников с бумагами.

Начали с очевидного, и очевидное предложил Власовский.

Напечатать опровержение. В «Московском листке», у которого читателей больше всех и читают его как раз извозчики, лавочники и деревенские; в «Московских ведомостях» для порядка; и отдельною афишей по частям города. Написать прямо: подарков заготовлено с избытком, никаких билетов нет и не было, буфетчики под присмотром, приходить можно спокойно и не с ночи.

— Сколько выйдет к людям?

Власовский сказал, что «Листок» печатает тысяч до сорока и что через день сведение будет знать вся Москва.

— Вся Москва, которая читает.

Он не стал спорить.

Мы посчитали иначе, и считать пришлось не по головам, потому что счёта грамотности по Москве нет ни у кого: перепись только назначена и будет ещё не скоро, а что известно по рекрутским спискам, то известно про рекрутов. Считали по домам. У всякого дома есть дворник; у дворника бляха с номером и домовая книга; дворник читает или не читает, но всё, что ему сказано, он к вечеру перескажет во дворе. Считали по фабричным конторам, по артельным старостам, по трактирам, по рынкам. Выходило, что печатное доходит до города за сутки, а до пришедшего пешком из-под Волоколамска не доходит вовсе, потому что он не в Москве живёт, он в ней ночует на земле у поля, газет не покупает и дворника у него нет.

Сергей Александрович дослушал и спросил не о том, о чём спрашивали до него.

— Ваше величество, дело не в том, кто прочтёт. Дело в том, что вы собираетесь напечатать.

— Что подарков хватит.

— А это про восемнадцатое число. Стало быть, до восемнадцатого проверить нельзя, а восемнадцатого уже поздно. Вы предлагаете человеку поверить бумаге на слово в том самом, ради чего он и идёт.

* * *

Он говорил ещё долго, и говорил не общее.

В шестьдесят первом году в селе Бездна Казанской губернии прошёл слух, что настоящую волю от народа скрыли, а объявленную подменили, и что в напечатанном манифесте её надобно вычитывать между строк, — и нашёлся человек, который взялся её оттуда вычитать. Разъясняли всем порядком, каким только можно разъяснить: чиновники по должности, священники с амвона, печатное слово с гербом. Не помогло ни одно из трёх, ибо все три исходили ровно от тех, кого и подозревали в подмене, и собралось до десяти тысяч человек, и кончилось тем, чем кончилось.

Четыре года назад была холера, и по всей империи шёл слух, что доктора отравляют воду в колодцах, морят больных в бараках нарочно и выкапывают мёртвых для каких-то своих надобностей. Разъясняли и тогда, и разъясняли много, и печатали разъяснения, и посылали объяснять людей с крестом и людей с погонами. В Ташкенте не помогло, и там был один из самых больших бунтов за всё царствование отца; в Юзовке не помогло тоже.

А в Хвалынске, тем же летом того же девяносто второго года, дело кончилось хуже всего.

В Хвалынске толпа гнала врача, а женщина кричала, что он обрызгал стены и после умерла её дочь. Врача убили, затем разграбили богатые дома.

Дядя кончил и некоторое время молчал.

— Я не пугаю вас и не предлагаю искать образец. В дознаниях нет ни одного случая, где слух опровергли печатным, с амвона, через волостных или лично.

— А чем они кончались?

— Тем, что слух переставал быть нужен. Или толпа получала то, за чем шла, или получала другое занятие, или расходилась от дождя. Опровержением не кончился ни один.

Я спросил, что из этого следует.

— Из этого следует, что опровергать вам нечем и не для чего, и что я не знаю, чем это заменить. Я говорю вам то, что знаю, а не то, что вам нужно.

* * *

Дальше мы искали не слова, а действия, которые проверяются в тот же день.

Их вышло не так много, как хотелось, и ни одно не было моим: все они были уже кем-нибудь предложены прежде меня и кем-нибудь отвергнуты.

Начали с того, что лежало у московского городского головы. Константин Васильевич Рукавишников ещё зимою предлагал раздавать подарки не в одном месте, а в нескольких по городу, и получил отказ: Особое установление в содействии города не нуждалось и объявило, что сделает всё само. Я велел поднять эту переписку, и она нашлась, и отказ в ней был изложен в двух строках, вежливо и окончательно: в содействии не нуждаемся, всё сделаем сами.

Подпись под отказом стояла та же, что после стояла под афишей.

Раздача в нескольких местах не есть обещание. Это вещь, которую человек проверяет ногами: пошёл, поглядел, увидел столы и людей при них — и убедился, что Ходынка не единственное место на свете, где ему что-то дадут.

Дальше пошли в бумаги самого Особого установления, и там нашлось такое, чего никто из нас не искал.

Раздачу назначили на десять часов утра. В восемьдесят третьем году, при коронации покойного государя, на том же поле раздавали с шести, и пришло тогда тысяч двести, и обошлось. Я спросил, отчего перенесли на десять.

За ответом послали к тому, кто это назначал.

Действительный статский советник Бер приехал к семи и вошёл в комнату человеком, у которого дела идут хорошо, и это была правда: у него они шли хорошо. Он и объяснил, не запнувшись и не потрудившись подумать.

Перенесли затем, чтобы народ лучше оценил подарки.

В шесть утра, объяснил он, темно, не видно убранства и флагов; к десяти человек лучше разглядит поле и подарок.

— Вы это на бумаге писали?

— Никак нет, ваше величество. Это же не резон для бумаги, это соображение.

Я записал слова Бера дословно: «чтобы народ лучше оценил подарки». Они