Коронация - Левиафан Кейн

Со мною поехали Свешников и капитан Шеин. Ни свиты, ни лишнего конвоя, ни предупреждения вперёд.

Поле ночью не то, что поле из окна.

Из окна Петровского дворца я третьи сутки видел его как чертёж: павильон, трибуны, ряды кольев, серая ровнота. С земли, в темноте, при фонаре, поле оказалось не ровно нигде. Оно шло буграми, ямами, старыми колеями, засыпанными наспех канавками, и на всяком десятке шагов под ногою было что-нибудь, чего с трибуны не видно.

Буфеты уже стояли — дощатые, некрашеные, пахнущие сосной, с проходами в полтора аршина. Сто двадцать из полутораста поставили со стороны Москвы.

— По плану?

— По плану, ваше величество. Раздают тем, кто пришёл. Значит, лицом к ним.

Мы шли вдоль линии. Фонарь нёс городовой, шагах в трёх впереди, и свет его хватал сажени на четыре, не больше, а дальше стояла та плотная майская темнота, в которой глаз ничего не разбирает, но отчего-то знает, что впереди пусто.

Шеин шёл слева и говорил то, что я велел ему говорить: что сделано с января.

Линию буфетов перебили по январскому приказу: свезли снег, рубили мёрзлый грунт, в марте проверили двумя мерщиками порознь.

— Стало быть, шестьдесят сажен есть?

— Есть, ваше величество. Промерено при мне.

Я велел довести до края.

* * *

До края шли долго, потому что шестьдесят сажен по буграм ночью — это не то же, что шестьдесят сажен по бумаге.

И когда дошли, я увидел то, чего не видел ни в одной бумаге за все пять месяцев.

Сперва под фонарём открылась канава — глубокая, с обрывистыми краями, и вдоль неё насыпанный вал в аршин вышиною. Канава шла от шоссе. Мы прошли по ней шагов двести, и она стала шире, и берега её раздались, и это была уже не канава.

Ров.

Старый песчаный карьер, откуда брали песок и глину ещё при выставке. Саженей до тридцати в ширину, местами до двух саженей в глубину, с крутыми обрывистыми берегами, и тянется он вдоль буфетов больше полуверсты — ровно вдоль тех самых ста двадцати, что поставлены со стороны Москвы.

Между рвом и буфетами было сто восемьдесят шагов — шестьдесят сажен, промеренных двумя мерщиками, как я и велел.

Я стоял посреди этих ста восьмидесяти шагов и в первый раз за пять месяцев понял, что именно я сделал.

Сам ров я видел в марте и знал его ширину. Но тогда за ним не стояли буфеты и перед ним не было людей; ров и перенесённая линия существовали у меня порознь, как две верные строки в разных бумагах.

Покуда буфеты стояли у самого края, ров лежал в конце дороги. Человек шёл к доскам и упирался в яму, и яма его останавливала, потому что за ямой уже ничего не было нужно.

Теперь ров лежал в начале дороги.

За ним, в ста восьмидесяти шагах, стояли освещённые буфеты, и всё, зачем человек пришёл из-под Волоколамска, было по ту сторону. Ров перестал быть концом и сделался переправой.

Дно его было изрыто ямами. Фонарь доставал до ближних, и в ближних стояла вода.

Я спросил, отчего не зарыто.

Мне ответили сразу, спокойно и с готовностью, как отвечают на вопрос, к которому давно приготовлен хороший ответ.

— Так ведь оно держит, ваше величество.

Отвечал не Шеин. Отвечал человек от подрядчика, поднятый с постели и приведённый к нам в незастёгнутом сюртуке, — фамилии его я тогда не разобрал и спросил после. Он не оправдывался. Он объяснял.

Народ пойдёт от Москвы, сплошняком, и на буфеты навалится. Ежели пустить его прямо, задние сомнут передних о доски и доски разнесут. А ров держит: человек ко рву подходит и останавливается, потому что ров видно. И ямы держат, оттого их и не зарывали: вниз никто не полезет, и, стало быть, вниз никого не столкнут. Проходить положено с боков, где ров сходит на нет.

— Когда это решено?

— В позапрошлом году, ваше величество, как поле размечали.

— Тогда буфеты стояли где?

Он подумал.

— У края и стояли. Вот тут, где мы идём.

Я велел ему сказать вслух, что выходит теперь, когда буфеты отнесены на шестьдесят сажен.

Он молчал, потом сказал: теперь человеку надо перейти ров, и держать его ровом уже незачем.

— Отчего же не зарыли?

— Так не велено, ваше величество. Велено линию отнести. Линию и отнесли.

Я спросил, есть ли это в бумагах.

— В бумагах сказано отнести линию буфетов на шестьдесят сажен. Отнесли. Про овраг не написано нигде.

И он прибавил, глядя в сторону:

— Засыпка тридцати сажен на полверсты — отдельное дело, смета и подряд. Такого никто не заказывал.

Ямы оставили нарочно, и расчёт был разумен, пока буфеты стояли у края. Январский приказ отменил расчёт, но не тронул ям.

Так и вышло, что я собственной рукой превратил преграду в переправу и пять месяцев считал это исправленным.

Я велел засыпать ров и сказал это тут же, на краю, не откладывая до утра и не спрашивая совета.

А на дне рва, против средних буфетов, был колодец. Тот самый, старый, времён выставки, о котором Шеин приписал мне отдельною строкой ещё в январе. Мы дошли до него. Он был сделан опрокинутой воронкой, обложен внутри деревом, и сверху на нём лежали доски. Я велел поднять фонарь и посветить.

Досок было четыре. Одна треснула вдоль.

* * *

В первом часу на шоссе стали видны фонари, и через четверть часа приехал дядя.

Его не звали: городовой у въезда увидел, кто прошёл на поле, и послал в город. Сергей Александрович приехал в сюртуке поверх ночного.

Он поздоровался, оглядел ров, фонарь, Шеина и человека от подрядчика в незастёгнутом сюртуке и спросил только одно:

— В журнале записано?

— Нет.

— Час и имя, ваше величество. Вы сами так постановили в апреле, и я под этим подписался.

Он приехал не защищать своё, а требовать исполнения моего же.

Я велел записать: час — первый пополуночи, имя — моё, действие — осмотр поля без предварения и распоряжение о засыпке рва.

— Теперь давайте о засыпке, — сказал дядя.

И он изложил мне против засыпки такой ряд доводов, какого я от него не ждал.

Опасности рва он не оспаривал и, по его словам, не оспаривал никогда, в январе тоже. Восемь дней подвод, сказал