961 час в Бейруте (и 321 блюдо, которое их сопровождало) - Рёко Секигути

Во многих городах кулинарное разнообразие внесено приезжими. А здесь я, пожалуй, впервые увидела подобный феномен: гастрономический калейдоскоп сформирован этническими ливанцами.

Однажды я посетила один из японских ресторанов в центре города. Послойное переосмысление суши на здешний манер с некоторым калифорнийским уклоном оказалось настолько невероятным, что я нисколько не пожалела о своем визите. Наверное, хозяином был ливанец, проживший какое-то время в США.

28

Народ-провидение

В книге Это не случайно я использовала выражение peuple-providence[2]. В Японии нет государства-провидения, но есть народ-провидение.

Хотя здешние жители выражают эту мысль по-другому, они говорят о том же: государство сложило с себя ответственность, но благодаря тому, что люди сами выкручиваются, сами находят решения и помогают друг другу, страна живет.

29

Общественное пространство

Чем, несмотря на множество различий, Бейрут так напоминает мне Токио, так это отсутствием общественных пространств. Кроме набережной – единственного места в городе, где я видела скамейки и куда люди в любой час дня устремляются, чтобы совершить пробежку, погулять или просто подышать воздухом, – в Бейруте почти нет парков и садов, не говоря о скамейках. Чтобы посидеть, приходится зайти куда-нибудь. Рестораны и кафе пытаются выкроить место, чтобы разбить у себя дворик хотя бы величиной «с кошачью мордочку», как говорят в Японии, кусочек зелени, где можно передохнуть. Точно так же обстоят дела и в Токио. Общественное пространство занимает не больше места, чем отворот рукава.

30

Ощущение расстояний

Бейрут исхожен мною пешком, изъезжен на автобусах. Я редко беру такси – не из экономии, просто меня утомляет необходимость торговаться. К тому же город не так велик.

Однако наши бейрутские друзья, которые даже на небольшие расстояния передвигаются на авто, должно быть, ощущают пространство иначе. Здесь, словно в Лос-Анджелесе, улицы совсем не приспособлены для пешеходов. Я пытаюсь представить, как, по сравнению с моей, выглядит карта города в воображении местных.

31

«Ты и есть остановка!»

У всех автобусов есть свой четкий маршрут, но я никак не могла понять ни их расписания, ни где находятся остановки. Очередной раз придя в отчаяние, я спросила совета у спутницы. Та объяснила, что надо просто помахать рукой приближающемуся автобусу: «Ты и есть остановка!»

32

Голое тело

Часто говорят, что на мотоцикле опасно ездить, потому что человек не защищен металлическим каркасом, как в машине. Здесь мне порой кажется, что пешеходы так же уязвимы, как и мотоциклисты, хотя первые всегда начеку: переходов нигде нет, а водители вовсе не обращают на людей никакого внимания. В любом случае пешеходы тут делятся на два разряда: бедняки да иностранные туристы – впрочем, и тех не так много.

Пешеход – это голое тело, движущееся медленнее мотоцикла. Других голых тел здесь нет: ни тебе велосипедистов, ни, тем более, людей на самокатах.

33

Я слушаю твое молчание

Как-то, улучив удобный момент, я задаю вопрос о гомосексуализме в Ливане. Официально он запрещен, но на практике к нему относятся терпимо. Тем не менее любой человек может, сославшись на закон, написать донос. На мои вопросы отвечают уклончиво. Знакомый, пока мы едем в машине, показывает мне через стекло огромное граффити: на стене многоэтажки изображена пара целующихся мужчин. «Видишь, такого рода рисунки вполне могут существовать». А наша спутница немедленно возражает: «Однако тут же написано: „Я слушаю твое молчание“ по-арабски».

34

«Я и не знал, что ливанская кухня считается модной»

Я рассказываю жителям Бейрута о том, как во Франции, а вернее, в Париже, обожают ливанскую кухню. Им приятно и ничуть не удивительно это слышать, ведь очевидно же, что еда здесь отменная, но большинство даже не догадывается, что здешняя кухня такая «модная» за рубежом. «Неужели? – спрашивают они. – Ливанская кухня?» Я не могу уверенно ответить «да», поскольку этот тренд, как известно, весьма размыт. В нем намешаны ливанские, израильские, палестинские, армянские блюда, то есть это скорее кухня ближневосточного региона – так сказать, «восточная кухня» с точки зрения европейца.

Людей на Западе очаровывает «атмосфера ближневосточной кухни», как некогда японской, перуанской или какой-нибудь еще. А местные об этом и не задумываются, и не меньше японцев удивляются восторгу, какой вызывает их кухня за рубежом.

35

Я слушаю твое молчание

В первый вечер, когда я рассказывала, какой противоречивый и двойственный образ Бейрута представлен во французской литературе и кухне, одна из моих подруг заметила: «В самом деле, мы совсем не говорим о войне между собой.

Мы все достаточно натерпелись, нам уже нечего обсуждать».

Однако в разговорах, даже если мои вопросы касаются только еды, довольно часто всплывают воспоминания о войне, вернее, о войнах. Это не менее животрепещущая тема, чем экономика, политика или подобные дела, постоянно сопровождающие нашу общественную жизнь. Здесь проходит так много войн, что время всегда либо «довоенное», либо «послевоенное», но «мирного» не бывает. Опять противоречие?

Вероятно, обе позиции могут сосуществовать. Если война ежедневно присутствует в сознании людей, ясно, что о ней незачем и говорить. Или что некоторые воспоминания о войне непонятны людям из других кварталов, тем, кто пережил ее как-то иначе. Зато какие-то воспоминания могут возникать в злободневной полемике, а какие-то, долго не проявлявшиеся, вдруг всплывают при обсуждении кулинарии.

36

У нас разные взгляды

Я рассказываю Камилю про жителей, что растолстели за время войны, – похоже, он не очень верит: «Как скажешь…»

С тех пор за время пребывания в Бейруте я собрала множество разных свидетельств, порой противоречивых. Так я поняла, зачем нахожусь здесь: чтобы собирать рассказы жителей, которыми они не делятся между собой, – не только избегая плохих воспоминаний, но и, возможно, боясь спровоцировать спор на болезненную тему.

37

Образ города, сотканный из историй

Я собираю рассказы жителей, как когда-то делали антропологи. Если мне хочется узнать о чем-то больше, я сверяю факты, задавая один и тот же вопрос другим людям, а не обращаясь к документам, хотя и знаю, что устные сведения могут быть неточными. Впрочем, это почти неважно, ведь меня интересует, как возникали эти «воспоминания», созданные людьми, как они распространялись и передавались из уст в уста.

Я сказала себе: «Если каждый согласится поговорить со мной, у меня сложится портрет города, какого