Кевларовый век - Анна Николаевна Ревякина

такие огромные радость и боль.

– А мой-то вернётся? – мне пишет Татьяна.

– Конечно, вернётся, вернётся, конечно.

И будет огромное первое слово,

то самое слово, которое в год он,

смущённый и крошечный,

в зелёных штанишках и кофточке белой,

подарок от крёстной.

Смешной и смышлёный,

сказал тебе тихо, а после чуть громче,

как будто боялся, что ты не услышишь,

то самое слово сквозь все эти годы.

Он носит его у самого сердца

в нагрудном кармане.

Он скажет тебе его.

«Мама».

Даст Бог, будет связь телефонная чистой,

как слёзы в просоленном горем платочке.

Он скажет тебе: «Мама, мама, ты слышишь?»

Ответишь ему: «Я слышу, сыночек».

Илья

Знаешь, что сказал ей однажды с февраля воюющий сын?

«Мама, был обстрел, но наши молитвы летели быстрее мин.

Пыль стояла – ничего не видать, сколько глаза ни три».

А глаза-то, глаза, глазищи лазоревые у Ильи.

Как он там, паренёк, третьекурсник в украинском плену?

Слышь, Илья, тебе точно мамку нельзя оставлять одну.

Мы тут все сейчас мамки, такие же, как и твоя,

не метём в дому, пока ты в плену.

Ждём тебя, ждём тебя, ждём тебя!

Слышишь, ждём! Мы все вместе тебя здесь ждём.

Тыщи мамок, тыщи бабушек, тыщи девочек, тыщи жён.

И не смей не вернуться, слышишь, не смей, Илья.

Мы тут все сейчас мамки, такие же, как и твоя.

Я видела их, по-спартански одетых

Я видела их, по-спартански одетых, —

двух девушек в супермаркете «Молоко».

Они покупали кофе и сигареты.

У одной было что-то с рукой.

У другой были дивные длинные волосы – рожь и мята —

на прямой пробор.

Две девушки – два солдата.

Я не вслушивалась в их разговор.

Они не выглядели нарядно или ухоженно:

военный оттенок зелёного мало кому к лицу.

Мне захотелось угостить их мороженым

и купить по леденцу.

Две девушки в камуфляже несвежем,

ни модных сумочек, ни туфель на каблуке.

Я загадала через год встретить их в красивых платьях на побережье,

а не выбирающими дешёвое курево в «Молоке».

Фортификационная проза

Семёну Пегову

Мы встречались с ним в лобби-баре одного отеля.

И он выглядел как домашний кот, зачем-то надевший хаки.

Мельницы этой войны слишком быстро мелют.

А от воды этой войны после первого кипячения накипь.

Мы потом с ним ездили туда, где уже по-настоящему страшно.

Не так, как в центре, в центре – это цветочки. Ты помнишь розы?

Для меня пятисотой гражданской любое оружие – это Калашников.

А любые стихи – это фортификационная проза.

Не хочу забывать тебя. Как ты смотрел и щурился,

как сидел вальяжно, как ел, как держал приборы.

И мне кажется или не кажется, что скоро в Донецке на улицах

останутся только раненые поэты и бронзовые военкоры.

Марик

У мамы моей в Донецке рыжий котей.

У мамы моей из крана ещё рыжей

раз в четверо суток течёт вода.

Но мама моя говорит: «Это ерунда».

А страшно ей только, когда по нам,

по нашим высоткам, садикам и дворам

стреляют без продыху день за днём.

«Мы здесь всё ещё живём. Мы здесь все ещё живьём», —

коту повторяет мама. А кот урчит:

«Не бойся, не бойся, я твой желтоглазый щит,

я Марик, я твой, мы вместе, мы заодно.

Смотри, моя шерсть – позолоченное руно.

Я приношу удачу, наглаживай и корми».

Во время войны так важно остаться людьми.

Во время войны так важно любить кота —

от носа сердечком до рыжего до хвоста.

Я твоя птичка – перепоночки, клювик, пёрышки

Я твоя птичка – перепоночки, клювик, пёрышки.

Помещаюсь в ладонь хрупким фарфоровым крылышком.

Свиваю гнёздышки,

вбиваю колышки

в твои ледышки.

Держи меня крепко, качай, как маленькую.

Спой, птицелов, для своей малышки.

Я твоя птичка валяная —

игрушка в руках мальчишки.

Бестолковая, глазки – пуговки, хохолок – леска.

Не разрешай о любви бурлеском.

Не говори о будущем: «Всё минуло!»

Я твоя птичка, скребу коготками.

По зёрнышку,

по веточке, по словечку, по капле влаги.

Я твоя навсегда, в каждом дне сегодняшнем.

Я твоя птичка-девочка из бумаги.[1]

Авдеевы конюшни

Он вздохнул, улыбнулся одними глазами,

весь зелёный-зелёный, только чёрная балаклава.

«Это Авдеевы конюшни», – сказал и замер,

чтобы я оценила шутку. Человек особого сплава.

Кем ты был в той жизни, ну, довоенной,

до того, как превратился в Геракла?

Если честно, уже не помню, немного был бизнесменом,

торговал в сезон на Крытом раками.

А потом оно как-то само – аэропорт, Пески.

У меня же там дача. Была. Два этажа и беседка.

А потом оно как-то само – словно бы изменилась резкость —

полтора года снайпером, сейчас в разведке.

Ну и что, мы возьмём её, эту Авдеевку, «Авдеевы конюшни»?

Сомневаешься? Поэтесса! Возьмём. Посмотришь…

И ушёл куда-то, насвистывая «Катюшу».

Мы не виделись больше.

Как уходят герои? Молча

Как уходят герои? Молча.

Растеряв все рефлексы волчьи.

Вместо слёз для них море горечи,

вместо роз для них залп тройной

холостыми, и серый в штатском

что-то скажет нам о солдатской,

о судьбе двух народов братских,