Кевларовый век - Анна Николаевна Ревякина

С Новым годом,

а счастье пусть будет из старых,

пожелтевших газет,

мишуры, балерин в белых пачках.

Новый год, Новый год —

это время менять аватары.

Под Авдохою Димка Филиппов,

свернувшись калачиком,

как младенчика руку баюкает.

Спи, люли-люли.

Наша хата не с краю

в Донецке трясётся, но держится.

На Тверской снег идёт,

и под снегом спешащие люди

почему-то становятся на мгновенье

похожи на беженцев.

И мне страшно за всех,

за всех моих русских,

и за этих, которые в книжном

толпятся у полок.

И за мамку. За Димку. Я слышу,

как сердце его под разгрузкой

открывает мне тайную тайну:

война будет долгой.

И победа неблизкой,

смотрите, смотрите тверёзо.

Каждый метр вперёд

нам стоит огромных усилий.

На Тверской снег идёт,

а в Донецке последние розы

обрезает близ линии фронта

Ревякина Лилия.

Любые слова теперь лишние, лишние, лишние

Любые слова теперь лишние, лишние, лишние.

Война заправляет здесь всеми и всем.

Мы с Ромкой Канарченко гуляли весной по Текстильщику.

И было нам, кажется, семь…

Семнадцать нам было, весна была мирной и звонкой,

а нынче январь, и мороз, и снова обстрел.

И мама напишет: «В Донецке отчаянно громко».

И мама напишет: «Здесь кто-то опять не успел

укрыться, спастись, добежать, помолиться,

здесь птицы железные в небе – коршуны тьмы.

А сводки, что сводки…

Тридцать в больнице и двадцать восемь мертвы».

Победа

согласно легенде

греческий воин по имени Филлипид

/по другим источникам – Дмитрий Филиппов

из Ленинграда/

выбежал ровно в полдень

/с собою взял мутной воды литр/

из-под Авдохи

/на один выдох полтора вдоха/

в сторону города миллиона роз-слёз

бежал и боялся

что пока добежит —

забудет

но не забыл

да и как такое забудешь

бежал навпростець

гонец

и весть его

словно песнь

из горла рвалась

бежал ровно пятнадцать километров

/ударяй последнее слово на второй слог

так всю жизнь делает моя донецкая мама/

по минным полям заколдованным

по колдобинам

по самому февралю лютому

словно по полю лютиковому

добежал отдышался сказал

русский

солдат

смог

а дальше увал отгул

сказал но замертво не упал

на снег прилёг

и долго смотрел в небо синее чистое южное

безоружное

Знаешь, почему девятого мая

ставят столы именно буквой П под черешнями?

Это сладкая алая буква, с неё начинается

самое нужное слово.

Донецкий рэп

По Донецку на кабрио по коменде.

Я твой Питер, ты моя нежная Венди.

По брусчатке вверх, как в старые времена.

Я менял айфоны, страны и города,

но вернулся, пусть и на две недели,

в наш панельный дом с вечным звуком дрели.

Этот город сам по себе и биток, и текст.

Развелось как грязи в нём поэтесс.

Развелось девичек без чувства слова.

Слушать их стишки – словно есть в столовой.

Рулит массами поэтический общепит.

Не всё то поэзия, что шипит.

Мам, насыпь борща мне тарелку, с горкой.

Как красиво, мама, горят конфорки.

Я давно не видел, как на газу

варят что-то с пенкой в большом тазу.

По Донецку на кабрио по коменде.

Жить везде нормально, были бы деньги.

Прокачу мою Венди по Пушкина с ветерком.

Знаешь, дед мой был заслуженным горняком.

Мой отец был тоже шахтёрской масти.

Я родился, чтобы продолжить династию.

Мать сказала, что только через её труп,

ткнула пальцем в мой подростковый пуп:

«Пока я твоя мать, у меня есть право

не пускать тебя в чёртову чёрную лаву».

Отец запил, дед подливал, но был трезв.

На том и решили, что это не мой крест.

Мам, откуда в донецких женщинах столько силы,

жить в современной брошенной Хиросиме?

Откуда в тебе столько силы, мать,

каждый день умирая, не умирать?

По Донецку на кабрио по коменде,

как в хреновом фильме, в самом его энде,

мы летим с моей Венди по Ильича.

Венди, а выйдешь замуж за рифмача?

По Мск на приколе да по Кутузе[2].

Я твой дядя Коля, тебя не отпустит.

Как бы ни было хорошо в родных краях,

ты захочешь ещё столичный вайб.

Этот город лучший из тех, что ты видел,

здесь происходили все драки с видео,

которые ты на ютубе палил,

и ты захочешь остаться. Ладно, не говори.

И здесь хватает этих без чувства слова!

Но, мама дорогая, здесь такие столовые.

И наши всегда уважали Донбасс,

много кто поехал, кто-то так и остался.

Всем тем, кто дрался, большой респект.

Канаю Джамбо на Ленинский проспект.

Венди, налей борща мне тарелку, с горкой,

садись рядом, давай хлопнем горькой.

Сначала помянем всех наших, кто ушёл.

После затянем: «Мама, как хорошо».

Вспомни, как летели в Донецке по Ильича

и ты хотела музыканта и рифмача.

Рядом с ГУМом

Рядом с ГУМом,

у витрины магазина с очень дорогими сумками

Путин говорит Сталину:

«Видишь, Отче, какие теперь времена настали,

сплошное потребительство,

не помогают ни смена курса,

ни смена правительства…»

Сталин щурится, раскуривая фальшивую трубку,

говорит: «Хочешь шутку?»

Путин пятится, отвечает, что сейчас ему не до шуток.

«Человек хрупок, – говорит Сталин, – и плутоват.

Помнишь, как во второй четверти двадцатого века

я врубил советского человека

под тысячу ватт».

Как он, себя не жалея,

строил, резал и клеил.

Человек и его