Кевларовый век - Анна Николаевна Ревякина

А над кладбищем, там, где дымка,

реют ангелы-невидимки,

их не видно на фотоснимках,

но ты слышишь шуршанье крыл.

Это ветер в густых берёзах

прячет наши с тобою слёзы.

Наша жизнь – череда наркозов

да пролитых на лист чернил.

Развяжи мои губы словом,

я парю над изрытым полем,

я привык, что тобою болен,

я привык уже умирать.

Я лечу, и мне светят звёзды,

и рябины алеют гроздья,

и вся жизнь теперь то, что поздно,

то, что вряд ли воротишь вспять.

Есть документ, а человека нет

Есть документ, а человека нет,

свидетельство, долженствованье, фото.

Я помню, как ждала его с работы,

мне было девять или десять лет.

Он приходил – голубоглаз, суров,

пропахший сигаретами «Прилуки».

Я помню его ласковые руки

и как он по средам готовил плов.

Как мы сидели, пялились в экран,

я помню его волосы на ощупь.

Мы дважды в день переплывали площадь

и раз в неделю не ходили в храм.

По воскресеньям мы мелись в дому,

обедали, решали уравненья,

мы были два родных сердцебиенья,

он больше не нашёл себе жену,

стал тенью девочки с руками без колец,

колец совсем не носят пианистки.

Он умер, и без права переписки

я каждый день пишу тебе, отец.

Я каждый день ищу в себе тебя,

твои черты, твой почерк и манеры.

Вот зеркало пустого шифоньера,

без пиджаков, рубашек и белья.

И ровно так же пусто и внутри,

и на земле вновь торжествует осень,

я помню, ты желал мне вечных вёсен.

А помнишь наши шутки и пари?

Про то, что смерть случится не с тобой

и не со мной, а с кем-то из не наших,

а помнишь, как во внутренний кармашек

ты клал мне белоснежный носовой,

как доводил до самого крыльца,

как я твой слух и клавиши терзала?

Сегодня утром мама мне сказала,

что я пошла характером в отца.

А это значит, ты всё так же жив

и из последних жил идёшь на смену.

А я, что я? Мне выходить на сцену,

писать стихи да разбирать архив.

Мама моет раму, поливает герань

Мама моет раму, поливает герань.

Мама не любит, когда в моей речи брань.

Сетует: «Ань, ты же девочка, а не артиллерия».

Ма, просто закрой в мою комнату двери, а?

Это подростковье, из которого все мы растём наверх.

Это арта, а не мирный шуточный фейерверк,

тут без слова матерного, мамочка, немота.

Мам, не надо снова, пойди покорми кота.

Мама ходит утром на Крытый рынок, то, сё, «экспрессо».

Кот выходит из кухни – один, но полтора по весу.

Спрашивает: «Ушла ли?» Киваю рыжему проходимцу.

Хорошо-то как – лежим, курим, кусаемся, материмся.

Грустная песенка

Говорят, что у Димки нашего Куприна

на глазах донбасская пелена.

Он всё видит, но в свете розовом.

Его мама варит варенье с розами,

мастерит печенье, греет старенький самовар —

так вдвоём и обжили они подвал.

Мы здесь слушали песенки и стишки,

забывали здесь шляпы и варежки.

Забывали о том, что снаружи бой,

погружённые в строки Н. Хаткиной.

Мы здесь слушали Мокина, свечи жгли.

Женя Мокин умел только о любви,

не умел о войне он писать, мой брат

говорил: «Что за слово такое „Град“?»

Мы здесь слушали Сашу, Влада и Мэри

за всегда распахнутой настежь дверью.

Заходи любой, вот стишки, вот песенки.

Двадцать две ступеньки в подвал по лесенке.

Мы здесь слушали Славу, отца Никиту

за тяжёлой дверью всегда открытой.

Забегай любой, арта коль беснуется,

забегай в подвал со смертельной улицы.

Мы здесь слушали Аню и Франсуа,

пока миром правила бал война.

Не хватало стульев – и мы стояли,

затаив дыханье в сыром подвале.

Мы сидели – кто на лестнице, кто на корточках.

А не веришь мне, у меня есть фоточки.

Мы смеёмся на них – молодые и пожилые.

Мы смеёмся на них – и мёртвые, и живые.

Наши «Орланы» да их «Лелеки»

Наши «Орланы» да их «Лелеки»

смотрят с небес, как текут голубые реки,

впадают в солёные йодистые моря.

Юлька моя листает страницы календаря.

Юлька моя – тонкая, что иголка.

Красавица, художница, комсомолка.

Вру, разумеется. Нас даже в пионеры

с нею не приняли по окончании красной эры.

Всё развалилось, ухнуло в бездну.

Юлька моя – хрупкая, но железная,

птицей парит, белым голубем мира.

– Как победим, будешь идти в мундире

под звон колокольный по улице по Артёма.

Надеюсь, хоть улыбнёшься старой знакомой,

примешь цветы, я принесу тебе хризантемы.

Юлька хохочет: «Анька, какого хрена

лепишь ты всю эту чушь про парадный китель!

Я, между прочим, в платье планирую выйти,

красном, и туфли под цвет. Вот удивятся наши,

увидев меня не в берцах и камуфляже».

Дети роз

Первое, о чём ты потом будешь трещать без умолку.

Самое первое, что захватит дух твой ещё на станции.

Это то, что здесь на всех площадях, улицах, в переулках

/заполняют собою даже неприспособленное пространство/

небывалой красы, огромные, в мужскую ладонь размером,

бархатистые, сонные, пахнущие лобово и протяжно

даже не розы – а символы нашей несокрушимой веры

в то, что однажды нам перестанет быть страшно.

В то, что однажды всё это перемелется, но не забудется.

Памяти нашей памяти воздвигнут