Кевларовый век - Анна Николаевна Ревякина

отстроят дома, расчертят и нарекут новые улицы

именами врачей, скрипачей и, конечно же, самых смелых.

Тех, кто по воду ходил далёко с пустыми баклажками,

кто всей душою желал, чтобы хоть дети дожили до мира,

кто вещи стирал в рыжей воде и сушил вверх тормашками

на сквозняках февраля, в лишённых стёкол квартирах.

Не поверишь, но всё же цветут наши розы донецкие

вопреки, словно бы говорят нам, жителям города и завода,

что однажды все уехавшие вернутся на Университетскую

и снова войдут в эту реку, дважды войдут в эту воду.

Триптих

1

Попадая в обстоятельства военного времени, адского места,

оставаясь внутри чернокаменного Донецка,

ты заводишь песнь о семи опалённых нотах

про пацанов в окопах.

Их глаза голубые. Почему-то всегда именно голубые.

Их красивые лица – грязные, усталые, молодые.

Их фигуры шахматные, разница только в цвете.

Они все чьи-то дети.

Чьи-то братья, отцы, дядья и товарищи.

И никто из них не хочет ни в госпиталь, ни на кладбище.

Все хотят вернуться целёхонькими, весёлыми

в свои города и сёла.

2

Все хотят вернуться, даже те, которые сгинули,

даже те, кого некому ждать.

Моя мама говорит,

что сердца у нас теперь заминированные,

как поля заминированные.

Меня спрашивают, почему я не вывезу мать,

ведь она у меня одна,

словно есть те, у кого их две.

У мамы моей есть дом, есть кот, есть кровать,

есть могилы родителей по пояс в траве,

бабушки Надежды

и дедушки Николая.

«Меня могилы держат.

А ещё только в Донецке

я чувствую, что живая».

3

А куда ей ехать?

Матери твоей, матери моей.

В кармане с прорехой

по миру ходят тыщи её детей.

Сидит в селухе,

молится, воду ждёт.

По селухе слухи

носит в горстях народ.

А куда ей ехать,

если нигде не ждут,

а вчера морпехам

выносила жгут.

А сегодня снова

дождь да маета.

А куда ей ехать?

Не. Ку. Да.

Мой папа тоже был пожарным

Мой папа тоже был пожарным —

красивым юношей поджарым.

Рассказывал мне об огне,

чтоб я чуть позже о войне

могла писать его словами.

О том, что у любого жара:

от искры – лижущего жала —

до в рост поднявшейся беды,

когда не хватит ни воды,

ни сил, ни техники, ни пены,

проходит времени немного.

От первых искр до эпилога,

до пламени, в котором всяк

сгорает словно бы сушняк,

сгорает, стало быть, мгновенно.

Как при пожаре время против

играет всех, как дом напротив

эвакуируют под нуль,

как выставляется патруль

и никого не подпускают.

А там, где началось всё это,

десятое несётся лето

в заката грешную печаль,

где был приказ не отвечать,

приказ преступный.

И все теперь мы в этой лодке.

«И будет день, и будут сводки», —

у нас так бабы говорят.

Как страшно, десять лет подряд

внутри пожара, папа.

Минута молчания

Страшно, когда огромные, смелые,

в балаклавах и камуфляже,

с нашивками, которые уже как наколки,

мужчины плачут по-детски горько.

Словно в пять лет, навзрыд,

самим животом.

Слёзы не кровь, их не выйдет жгутом-бинтом.

Нет в ваших аптечках такого средства!

Слёзы текут из детства, где мама и папа,

и Динка – собака, дававшая лапу,

вилявшая чёрным хвостом,

погибла нелепо

в самом конце быстроногого лета.

Мы – дети, и женщины,

и все прочие пятисотые,

за вашими спинами сильными,

за всеми взятыми вами высотами,

с глазами огромными,

наши мальчики,

мы тоже здесь плачем,

свернувшись калачиком.

А с самого передка,

где крови река,

мне только что дозвонился чел,

он тоже горел,

стоял рука об руку с ним под Бахмутом,

мы молчали минуту.

А потом он сказал,

и голос его был жутко спокоен:

«Погиб великий воин».

Он не умер, не умер! Ну что вы носы тут повесили

Он не умер, не умер! Ну что вы носы тут повесили.

Он уехал в далёкую Африку. В Африке весело.

Там песок раскалённый и солнце, поверишь ли, русское.

Да и похер, что жарко, он идёт в камуфле и разгрузке

по бескрайней пустыне и говорит: «Как всё же красивы

твои дикие сонные жаркие земли, Россия».

Он не умер, не умер! Ну что вы тут, в самом деле…

Да не слушайте вы, что одни пустомелят,

а другие молчат, выжидая чего-то там сверху.

Говорят, что нельзя, словно в реку, дважды за ленту.

Потому что река уже будет иной консистенции.

Он летит по пустыне в крылатых персеевых берцах.

Он не умер, не умер! Он просто отправился в отпуск.

Он Харону уже раз пятнадцать показывал пропуск.

А Харон… Что Харон… У него то обед, то шабашка.

Он не любит копаться в чиновничьих липких бумажках.

Потому и летит наш герой и будет летать теперь вечно.

В камуфле и разгрузке, с неиспользованной аптечкой.

Впереди год Дракона маячит

Впереди год Дракона маячит —

мягкая сила Китая.

Под Авдохою Димка Филиппов

роняет Горыныча Змея.

На Тверской снег идёт

и не тает, не тает, не тает.

А в Донецке моя

ясноглазая