Философия моря - Гунтер Шольц

было бы зафиксировать образ человека. Море как внешняя форма сопровождает европейское мышление на протяжении всей его истории, в первую очередь в виде Средиземного и Черного морей, в виде Балтики и Каспийского моря. Первая глава книги посвящена философскому наследию Фалеса и Гераклита, рождению собственно философии в качестве авторской рефлексии над сущим как таковым. Греки действительно изобретают афоризм как способ употребления языка, создавая тем самым условие возможности непрямого высказывания, слова, обозначающего не только факты внешнего мира, но и внутренние процессы мышления и выражения, той речи, что досталась нам в наследие в виде художественных и философских выражений, отсылающих к знанию о том, что и как есть или могло бы быть. Море раскрывается в его физической и духовной связи с человеком:

Фалес и Анаксимандр говорили о физической связи человека с водой… у Гераклита и его последователей обнаруживается и духовная связь: для понимания подвижной действительности в качестве инструмента мысли используются опирающиеся на воду образы и представления. Да и наши способы выражения для изменений в человеческом мире – река времени, духовное течение, волна моды, политический прорыв, поток мигрантов и т. д. – это почти целиком метафоры воды и моря (с. 59).

Вторая глава посвящена Платону и рождению жанра новоевропейской островной утопии. Платон выражается в метафорах солнца и света, море и вода используются им для того, чтобы продемонстрировать угрозы, опасности, плачевность нашего положения. Морально-нравственная слабость человека связана с морем, прибрежные города вследствие торговли подвержены тлетворному влиянию чуждых обычаев. Собственно говоря, уже в первом дошедшем до нас эпосе море связано со смертью, хаосом, небытием:

Как одолею воды смерти,

Как переправлюсь чрез широкое море?[26]

Платон закрепляет во многом традиционный взгляд на иерархию сущего; Аристотель и Цицерон, учитывая критику Платона, высказываются уже иначе. Платону принадлежит первая утопия, рассказ об Атлантиде в диалогах «Тимей» и «Критий», после эпохи Великих географических открытий породившая жанр островной утопии. Гунтер Шольц подробно анализирует произведения Мора, Бэкона, Кампанеллы, Гейнзе, Гарринтона. Несомненно, что для европейской культуры, в том числе и современной, наибольшей значимостью обладает утопия Фрэнсиса Бэкона, посвященная овладению природой: по пути, проложенному воображением английского философа, пошла европейская цивилизация, создав век науки и техники. К Бэкону обращается в начале XX века Гуго фон Гофмансталь[27], когда стремится прояснить духовный кризис своего поколения, выраженный в неспособности выразить мироздание в словах; к Бэкону обращается и Ф. Кафка[28], демонстрируя чудовищную неантропоморфность машинной цивилизации, на Бэкона ориентируются духовидцы XX и XXI веков, вновь и вновь воссоздавая образ «Дома Соломона»[29]. Изобретение диалога с природой, в равной мере принадлежащее Галилею, Бэкону, Ньютону (natura non nisi parendo vincitur), сопровождается постановкой вопросов о счастье и о благе, о смысле и целях науки. Ключевая же мысль Бэкона заключается в том, что

знание способно продвигаться вперед лишь за счет использования инструментов, как технических, таких, как подзорная труба, так и духовных, таких, как учение о методе, и только таким способом оно может помочь в решении жизненных задач. Поэтому философу следует по возможности экспериментировать самому, ему нужно отказаться от своей созерцательной позиции, от удовольствия участвовать в остроумных словесных поединках, стать техником и изобретателем (с. 82).

В третьей главе книги Гунтер Шольц показывает становление естественного права у Гуго Гроция: может ли море быть собственностью отдельного государства или оно принадлежит всем? Современное морское право восходит к дискуссиям XVII века, равно как и вопросы биоэтики, поднимаемые в четвертой главе. В свете истории понятий чрезвычайное значение имеет анализ античного понимания теории:

Сегодня любое мнение, размышление и гипотеза могут быть названы теориями. Теория стала обычным словом, и часто его даже используют в уничижительном смысле: «просто теория» – так называют переплетение мыслей, не имеющих никакой связи с реальностью. Однако изначально теория постигала нетленную реальность, истинно сущее, она была тщательно отделена от всех специальных знаний и простых мнений и занимала высшее место в духовно-нравственной жизни человека (с. 118).

Картину мира, подразумеваемую theoria, Шольц реконструирует с помощью Аристотеля и Лукреция, в XIX веке – через Александра фон Гумбольдта и Карла Риттера: Риттер, «как и Гумбольдт, призывает понимать природу как великую взаимосвязь, где всякое единичное – часть целого, великого целого, где полярные силы и противоположности создают гармонии или стремятся к равновесию, а все различия в конечном счете предполагают глубокое единство» (с. 225).

Античная теория в аспекте эстетики раскрывается в категории возвышенного. В пятой главе книги прослеживается история этого понятия в связи с морем, от Эдмунда Бёрка до Карла Розенкранца. Если прекрасное – это «чувственное свечение идеи» (Гегель), своего рода растворение в созерцаемом, и оно раскрывает себя в наблюдении как естественной природы, так и произведений искусства, то возвышенное – это переживание превосходящей мощи природы, мироздания, ее величия, оно связано, как правило, с природными явлениями, с XX века – с грандиозными техническими сооружениями человечества, и крайне редко – с произведениями искусства. Интерпретируя Канта, Гунтер Шольц говорит:

Перед лицом природы, которая кажется нам возвышенной, мы познаем две вещи: с одной стороны, нашу ничтожность, бессилие и конечность в качестве природных существ, а с другой – нашу принципиальную независимость от природы в качестве существ разумных. В чувстве возвышенного, таким образом, соединяются наше ощущение физического бессилия и духовного превосходства» (с. 160).

Взгляд uno aspectu позволяет выделять и анализировать движущие силы истории. Гунтер Шольц постоянно возвращается к работам Иоганна Гердера и Георга Вильгельма Фридриха Гегеля. Первый видел в истории осуществление принципа гуманности, второй – принципа свободы: «Оба мыслили – как сегодня говорят – европоцентрично, поскольку видели в Европе исток всемирно-исторических перемен. Эта перспектива была неразрывно связана с тем принципиальным критерием, который каждый из них примерял ко всей человеческой истории: у Гердера это гуманность, у Гегеля – свобода. Начало формирования этих принципов оба видели прежде всего в Европе, мировая же история, как им казалось, занята их постепенным развертыванием до всеобщей значимости» (с. 225). Овладение морем как способ осуществления истории, разворачивающей определенный принцип, – это мысль, оказавшая колоссальное влияние на теории прогресса XX века. В эпоху технического освоения околоземного пространства способ видения и понимания этого пространства определяется отношением к земному океану: Циолковский, Шкловский, Лем вольно или невольно воспроизводят идею овладения ближним и дальним космосом как идею освоения моря и связанную с ней идею освобождения от земных обусловленностей. Например, Станислав Лем в «Сумме технологии» цитирует доклад советского астрофизика Кардашева