Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

ежедневный опыт целого поколения немецких школьников; это и стало основой позитивного образа нацизма. С этим связана неотразимая притягательность войны как игры: простота, активизация фантазии и желания действовать; отсюда же нетерпимость и жестокость по отношению к политическим противникам; впрочем, тех, кто не желает играть, считают даже не противниками – к ним относятся как к вредителям, срывающим интересное состязание. И наконец, из этого вырастает естественным образом враждебное отношение к любому соседнему государству: потому что любое из подобных государств воспринимается не как „сосед“, но как враг volens nolens – ведь в противном случае игра вообще не состоится» [Хафнер 2016: 23].

Восприятие войны как вдохновенно-волнующей игры, наполняющей жизнь не только приключениями, но и смыслом, было общим как для поколения, непосредственно участвовавшего в Первой мировой, так и для детей, которые пропитались военной романтикой, но в силу возраста на фронт не попали. Но дальше поколения сильно разошлись. «Фронтовое поколение в большинстве своем дало очень мало настоящих нацистов, да и сегодня плодит в основном „нытиков и маловеров“, что объяснимо: тот, кто пережил войну в реальности, оценивает ее совсем по-другому, нежели тот, кто видел войну издали. <…> Поколение настоящих нацистов – люди, родившиеся в десятилетие между 1900 и 1910 годами, воспринимавшие войну вне ее реальности, как большую захватывавшую игру» [там же: 23–24]. Неудивительно, что одной из важнейших опор Адольфа Гитлера было студенчество [Джонсон 1995: 150]. Некоторые современные исследователи даже характеризуют национал-социализм как «проект поколения, для которого были характерны невероятный темп и юношеское, перерастающее в коллективную лихорадку легкомыслие» [Вельцер 2024: 312]. Иные авторы, правда, отмечают, что дети и отцы не противопоставляли себя друг другу, а разделяли взаимную ответственность за ведение войны, которую вне зависимости от симпатий к нацизму считали неизбежной [Старгардт 2024: 39–41].

Конечно, военно-тыловые впечатления сами по себе не сделали бы юных немцев нацистами, как не сделали они нацистами детей из других воевавших стран. Но на детские впечатления наложились впоследствии тяготы той мирной жизни, которую им уже пришлось испытать на себе во взрослом возрасте. Гиперинфляция начала 1920‑х годов, разочарование в Веймарской демократии, безработица и экономический крах времен Великой депрессии. Все это сформировало ностальгию по военным временам и отторжение времен мирных. «Для всей дальнейшей немецкой истории роковым оказалось то, что первые дни войны, несмотря на все ужасные несчастья, которые она принесла, почти для всех немцев были незабываемым временем величайшего подъема и напряженнейшей, радостной жизни, тогда как революция 1918 года, принесшая мир и свободу, почти для всех нас связана с мрачнейшими воспоминаниями. <…> Немцы так и не научились жить своей жизнью; не научились делать свою маленькую, частную, личную жизнь великой, прекрасной, напряженной, не научились наслаждаться этой жизнью и делать ее интересной. Поэтому они восприняли спад социального напряжения и возвращение личной свободы не как дар, но как потерю. Немцы заскучали; со скуки в их головы стали приходить идиотские идеи» [Хафнер 2016: 29, 79]. Вряд ли Хафнер прав в том, что именно для немцев характерно подобное поведение. Ведь восторженность прощания с частной жизнью испытывали и другие народы. Но в целом ментальность поколения, принявшего нацизм и развязавшего Вторую мировую, автор рисует правдоподобно.

Впрочем, нельзя сказать, что это поколение немцев оказалось совершенно ущербным и способным лишь к войне, а не к созидательному труду. Те, кто до поры до времени с энтузиазмом принимали нацизм и его захватническую политику, после Второй мировой стали строить новую Германию (ФРГ) уже в условиях демократии и социального рыночного хозяйства. Послевоенное немецкое экономическое чудо стало плодом созидательного труда этого поколения. Оказалось, что после разгрома нацизма при иных институтах (правилах игры) немецкий маленький человек способен на свое маленькое дело, на наслаждение своей частной жизнью, на восстановление разрушенных городов, на заботу о благосостоянии своей семьи. Тех, кто лично прошел через ужасы войны, она отучила от стремления к «движухе» и от желания придавать своему скучному существованию разные великие цели, связанные с геополитикой, расовой теорией и расширением жизненного пространства.

Впрочем, неверно было бы делать радикальный вывод, будто нацистское поколение раскаялось, перевоспиталось и полюбило демократию. Подобные превращения нечасто происходят с отдельными людьми и практически никогда – с целыми поколениями. Человеку трудно признать, что прожитая им жизнь была ошибкой, недоразумением или преступлением. Немцы нацистского поколения скорее прагматично действовали в соответствии с трансформировавшимися институтами, адаптируясь к реальной ситуации поражения, оккупации и разрухи, чем осознавали порочность гитлеровских институтов и необходимость формирования демократии. Немцы восприняли социальную рыночную экономику, работавшую в их интересах, но не восприняли денацификацию, работавшую против интересов значительной части населения, вольно или невольно оказавшейся замаранной преступлениями нацизма.

Любопытно, что «в 1951 году два процента западных немцев заявили, что они живут лучше, чем когда-либо прежде. Десять лет спустя доля довольных жизнью немцев составила почти половину. Но в 1960 году каждый пятый западный немец считал, что в 1938 году им жилось лучше, чем сегодня» [Херберт 2024б: 99]. Эти данные демонстрируют как улучшение хозяйственной ситуации в Германии, так и тот факт, что даже на волне экономического чуда многие отдавали предпочтение временам своей молодости, пришедшимся на период расцвета гитлеризма.

Шведский журналист Стиг Дагерман, посетивший Западную Германию осенью 1946 года, справедливо отметил, что «если люди живут на грани голода, то борются они в первую очередь не за демократию, а за то, чтобы отодвинуться от этой грани как можно дальше» [Дагерман 2023: 27]. В первые послевоенные годы эти люди искали еду, мешочничали, мародерствовали и интенсивно «распихивали локтями» других претендентов на кусок хлеба [Йенер 2024], а после экономической реформы Людвига Эрхарда трудились в поте лица вместе с теми, кого вчера отталкивали ради новой Германии, в которой сотрудничество разных людей станет взаимовыгодным. Немцы действовали исходя из своих рационально осмысленных интересов, а не из абстрактных схем, в соответствии с которыми оторванные от жизни мыслители делят порой людей на правильных и неправильных.

Точно так же, исходя из своих рационально осмысленных интересов, люди стремились отмазаться от клейма нацистов. «Немцы трогательно едины в своем мнении о глупейших и возмутительных формах, которые принимает денацификация» [Дагерман 2023: 100]. На судебных процессах они не раскаивались, не размазывали слезы и сопли по щекам, осуждая былое поведение, а делали все возможное для своей защиты, приводили свидетелей, подтверждавших, что данный человек не занимался нацистской пропагандой и даже хорошо относился к евреям. Причем всегда находился свидетель-еврей, готовый за плату это подтвердить [там же: 102]. В 1950 году бундестаг ФРГ называл денацификацию «преступлением», «современной охотой на ведьм», «уродливым детищем тоталитарного мышления и классовой борьбы». И это в общих чертах отражало мнение более чем 70% западных немцев. В 1951–1953 годах в Германии развернулась кампания за освобождение всех нацистских преступников. Подавляющее большинство чиновников, работавших при нацизме, получило право вновь находиться на госслужбе демократической Германии. Немцев, пострадавших от войны, в массовом сознании приравнивали к людям, пострадавшим от нацизма: все теперь становились жертвами трудных времен. Сочувствовали даже тем, кто нажился в свое время на «ариизации» еврейской собственности, то есть фактически на откровенном грабеже немецких граждан, ставших бесправными из‑за своей этнической принадлежности [Херберт 2024б: 134–136, 148, 152, 162].

Но те же самые немцы, которые высказывали аморальные суждения о нацизме, осуществили экономическое чудо. Они вкалывали с утра до вечера, строя новую Германию. Они уставали настолько, что к вечеру валились с ног и не могли ходить