Коротая время - Уильям Эрхарт

И ничего не случилось.

Два дня спустя, когда я шёл по дорожке между Пэрриш и Шарплз, сзади подошла девушка и остановила меня.

– Ты Билл Эрхарт? – спросила она.

– Ага, да.

– Ты правда был во Вьетнаме?

– Ну, э-э, вообще, да.

– О, ничего себе, чел. Далёкий край. Невероятно!

А затем она развернулась и ушла. Она не выказала ни отвращения, ни враждебности, ничего такого, а просто искренне удивилась. И когда я стоял один посреди широкой зелёной лужайки под тенью Клотье-Тауэр в окружении старых величавых деревьев и увитых плющом зданий, вдыхая свежий осенний воздух и наблюдая за другими студентами, занимающимися своей занятой жизнью, я, наконец, ощутил неуловимое чувство, которое заставляло меня чувствовать себя всё более неуютно, пока шли недели октября.

Я был в Свортморе настоящим ветераном Вьетнама. Я был экспонатом. Диковинкой. Я был уродцем на сельской ярмарке.

3

– Раздавай, – отрезал Роджер. – Ты не можешь вечно выигрывать.

Мы находились всего в нескольких часах от нефтезавода «АРКО» к северу от Беллингема, в полном грузу, плавно покачиваясь на лёгких волнах в проливе Хуан-де-Фука. Достигнув открытой воды, мы начнём зарываться и подпрыгивать, как бревно, но до этого оставалось ещё несколько часов.

– Господи, Роджер, уже почти два часа. А я должен быть в машинном отделении в восемь.

– И я тоже, но мы ляжем спать, пока я не выиграю.

– Да? Тогда я буду отсыпаться в рулевом отделении во время твоей утренней вахты – и даже не вздумай меня беспокоить.

– Справедливо. Теперь раздавай. – Я начал раздавать. – Ты был во Вьетнаме, так? – внезапно спросил он.

– Как ты догадался?

– По татуировке у тебя на руке. И возраст у тебя подходящий. И все эти шрамы на щеке и шее.

– Шрамы остались после аварии, когда мне было пятнадцать, – ответил я. – От осколков лобового стекла.

– Серьёзно?

– Серьёзно. Чего ты вдруг решил заговорить об этом сейчас?

– Да так, – ответил он. – Просто подумал, что мы знакомы уже пять месяцев, а ты ни словом не обмолвился о Вьетнаме.

– Ты никогда не спрашивал.

– Я, собственно, не знаю, о чём и спрашивать. Да и как бы не хочется совать нос в чужие дела. И я мало что знаю об этом. Я плаваю с 1966 года и никогда не обращал на это особого внимания. Всё это как-то прошло мимо меня.

– Это ещё не закончилось, – сказал я.

Роджер выглядел удивлённым.

– Они разве не подписали какой-то там договор в прошлом году?

– Парижское мирное соглашение8? – фыркнул я. – Ты, должно быть, шутишь. – Роджер неловко рассмеялся, ерзая от смущения. – Да, они подписали соглашение, – продолжал я, – но оно не стоит и бумаги, на которой написано, и все, кто подписал его, знали об этом. Война не утихает ни на минуту. Никсон и Киссинджер никогда не собирались сдаваться. Всё, что им было нужно, это предлог для вывода войск, чтобы не казалось, будто нас выгнали. Мы всё ещё посылаем, хрен знает, наверное, миллиарды и миллиарды долларов на оборудование и снаряжение этому поганому диктатору в Сайгоне, Нгуену Ван Тхьеу9. И это место всё ещё кишит американскими военными, только теперь они якобы «гражданские», нанятые Сайгоном и «Доу Кемикл Корпорейшн» в качестве «консультантов». Тхьеу не может и шагу ступить без поддержки Соединённых Штатов. Война по доверенности. Больше никаких американских парней, возвращающихся домой в «мешках счастья» к родителям, желающим знать, чего, блядь, ради. А вьетнамцы? Кому, блин, вообще дело до кучки дохлых гуков? Никому в этой богом забытой стране уж точно.

– Боже мой, парень, кажется я слышу легкую обиду в твоём голосе, – сказал Роджер.

– Ничего подобного. Можешь поцеловать свою Большую Десятку на прощанье, сосунок. – Я ухмыльнулся, сметая семёрку и тройку бубновой десяткой.

– Чёрт! Я в это не верю. Смени кассету. Я налью ещё вина. Ты был пьян, когда сделал эту татуировку?

– Многие так думают. Я говорю им, что сделал её прямо перед отправкой во Вьетнам, когда мне было восемнадцать: «Мы с парнями – ха, ха – перебрали, и это показалось нам отличной идеей – ха, ха!» Типа того. Я говорю это людям уже не один год. Хочешь услышать правду? Мне сделали её в 1970 году, и на совершенно трезвую голову. Её сделал Лайл Таттл. Тот же парень, который делал татуировки Дженис Джоплин и Грейс Слик. Только представь: мной занимались те же руки, которые забивали грудь Грейс Слик.

– К чему все эти загадки? – спросил Роджер.

– Как, блин, я должен объяснять людям, почему кто-то, открыто выступающий против войны во Вьетнаме, пошёл и сделал татуировку КМПСШ10 у себя на руке спустя почти три года после возвращения из Вьетнама и через восемнадцать месяцев после увольнения?

– Ну и?

– Что, ну и?

– И почему же?

– Чёрт, я не знаю. В то Рождество мы с приятелем гоняли по Западному побережью и заехали в Сан-Франциско навестить ещё одного друга по колледжу. Мы приехали рано и надо было убить несколько часов. Дэниел сказал, что хочет татуировку, а я подумал: хрен ли нет. Я хотел сделать татуху ещё в восемнадцать лет, но боялся подхватить гепатит или что-то подобное, – и вот мы уже сидим в студии Лайла Таттла. Дэниелу набили скорпиона, а мне – это. – Я указал на тёмно-синие буквы на моём левом бицепсе. – Чёрт его знает, почему. Может, внутри меня оставалась какая-то извращённая, искалеченная часть, которая всё ещё хотела гордиться всем этим. Гуадалканал, залы Монтесумы – скажите об этом морской пехоте. От старых мифов тяжело избавиться, Роджер. Я не могу объяснить эту долбаную татуировку даже самому себе. Как прикажешь объяснять её кому-то ещё? Легче солгать. Удивительно, как легко лгать, Роджер. «Я не мошенник. Почётный мир. Единая нация под Богом»11.

Роджер отложил карты и внимательно посмотрел на меня.

– Тебе и правда обидно, ведь так?

– Тут и обида. И злость. И много всего. Я слишком много думаю, вот и всё. Я же тебе говорил: думать – это тот ещё геморрой. Только сделаешь себе хуже.

– Ну, извини. Я