Дуэль калибров - Александр Науменко

Крыса сделала пробный шаг вперед.

Паштет нащупал рядом с собой кусок арматуры. Замахнуться сил уже не было.

— Пошли вон! — рявкнул он, но голос сорвался на жалкий хрип. — Я здесь власть! Я!

Эхо насмешливо отразило его крик от пустых бетонных стен. Крыса не шелохнулась. Она знала, добыча никуда не денется. Нужно просто подождать. Час. Может, два.

Паштет закрыл глаза, чтобы не видеть эти бусинки. В его идеально выстроенном мире эффективного менеджмента только что произошла процедура банкротства. И ликвидационная комиссия уже прибыла.

***

Колеса «Хантера» месили серую пыль, поднимая за собой шлейф, похожий на хвост кометы. Элеватор остался позади, темный, молчаливый исполин, ставший могилой для банды Паштета.

В салоне стояла тишина, нарушаемая только надрывным воем раздатки и стуком камней по днищу. Адреналин, кипевший в крови во время боя, начал отступать, сменяясь тупой, ватной усталостью. Гвоздь вел машину механически. Глаза изучали горизонт, разбитый на сектора, но мысли текли вяло, как гудрон.

Щуплый сидел, прижав колени к груди, и смотрел в боковое стекло. Сетка-рабица на окне дробила пейзаж на сотни маленьких ромбов. Ландшафт тянулся однообразный. Выжженная степь, скелеты лесопосадок, редкие остовы брошенных машин, похожие на обглоданные кости доисторических зверей.

— Гвоздь… — дрогнул голос парня, нарушая монотонный гул мотора.

— Чего тебе?

Мужчина не повернул головы. Он закурил одну из трофейных сигарет Паштета, наслаждаясь терпким вкусом настоящего табака.

— А ты помнишь… ну, как раньше было? До всего?

Гвоздь выдохнул струю дыма в приоткрытую бойницу.

— Помню. Скучно было. Пробки, ипотека, офис с кондиционером. Тебе не понравилось бы.

— А мне кажется, понравилось бы, — тихо вздохнул Щуплый. — Я мелкий был, когда началось. Пять лет всего. Но я помню запахи. У нас дача была под Краснодаром. Там вишня росла. Огромная такая, старая. Мать варенье варила прямо во дворе, в тазу латунном. Пенки мне снимала на блюдце…

Парень замолчал, сглотнув комок в горле. Он смотрел на свои руки, грязные, с въевшимся под ногти мазутом.

— А потом отец приехал, — продолжил он, глядя в пустоту. — На «Форде». Он тогда менеджером был каким-то, галстуки носил. Приехал бледный, руки трясутся. Скомандовал маме собирать вещи. Сказал: «Началось, Лена. По телевизору передали, что карантин». Мы тогда еще не знали, что это не просто грипп.

Гвоздь молчал. Он знал эту историю. У каждого в Пустоши имелась в багаже такая история. Менялись только марки машин и имена родственников. Суть была одна. Мир рухнул не в одночасье. Вначале он гнил заживо.

— Гвоздь, скажи, — повернулся к водителю парень.

В его глазах стояли слезы, а нижняя губа мелко подрагивала.

— Ну почему так? Из-за чего? Мой дед говорил, что это Бог нас наказал за грехи. За интернет, за разврат… А другие говорят, что это американцы вирус выпустили. Или наши. Кто прав-то?

Наёмник скривил губы. Философия. Ненавистная тема.

— Никто не прав, салага. И Бога тут нет. Бог свалил отсюда первым рейсом, когда увидел, что мы натворили.

— Но ведь кто-то нажал красную кнопку? Кто-то начал потом войну, выпустив ракеты после вируса?

— Войну? — усмехнулся Гвоздь, жестко и зло. — Это не война была. Война — это когда есть фронт, есть тыл, есть победа. А это… Это была агония. Сначала ресурсы кончились. Нефть, вода, литий. Все хотели жить красиво, а планета сказала: «Хватит». Потом климат поехал крышей. Засухи, наводнения. Люди побежали. Миллионы беженцев. Границы закрыли, начали стрелять.

Он небрежно стряхнул пепел на пол.

— А потом, когда стало совсем плохо, кто-то решил, что вирус — это отличный способ сократить поголовье едоков. «Чистка», мать ее. Только вирус мутировал. Он не разбирал, кто бедный, кто богатый, кто русский, кто китаец. Он просто жрал легкие и плавил мозги. А те, кто выжил после «Кашля», начали рвать друг друга за банку тушенки, выпустив перед этим ядерный заряд.

— Значит, мы сами виноваты? — прошептал Щуплый.

— Мы виноваты в том, что были идиотами, — отрезал Гвоздь. — Думали, что цивилизация — это навсегда. Что вода всегда будет течь из крана, а электричество жить в розетке. Мы стали мягкими. А мир всегда был жестоким. Он просто вернулся к заводским настройкам.

Машина подпрыгнула на колдобине. Помпа в багажнике лязгнула, ударившись о борт.

— Мои родители… — снова отвернулся к окну Щуплый. — Они не справились. Отец умер в первую зиму. Пневмония. Лекарств не было. А мама… Мама ушла искать еду и не вернулась. Я три дня ждал. Сидел в подвале, грыз сухари. Мне тогда семь было.

— Ты выжил. Это главное. Мертвым все равно, кто виноват. Живым надо думать, как не сдохнуть завтра.

Они проехали мимо ржавого указателя «Кущевская — 15 км». Знак прострелили в десятке мест. Краска облупилась, но название еще читалось.

— Тормози, — вдруг сказал Щуплый, ерзая на сиденье.

— Чего еще? — нахмурился мужчина.

— Поссать надо. Невмоготу уже. Трясет сильно.

Гвоздь посмотрел на зеркала. Степь вроде пуста. Солнце уже коснулось горизонта, заливая мир тревожным багровым светом. «Час волка», как говорили старики. Самое паршивое время. Дневные хищники еще не легли, а вот ночные уже проснулись.

— Ладно. Только быстро. И от машины далеко не отходи.

— Да я тут, за кустик…

Гвоздь свернул на обочину, к развалинам какой-то придорожной кафешки. От здания остались только две стены и кусок крыши, торчащий вверх, как сломанное крыло. Вокруг густо разрослись кусты дикой акации и тот самый борщевик, но здесь он был пониже, выжженный солнцем.

Наёмник заглушил мотор, но ключи оставил в замке. Привычка. Вышел, потягиваясь. Спина затекла немилосердно. Он положил руку на кобуру с трофейным «Смит-вессоном», тяжелая, приятная тяжесть. Автомат остался в салоне, на пассажирском сиденье.

— Хорошо как…

Воздух пах полынью и остывающим асфальтом. Тишина звенела в ушах.

— Я скоро!

Щуплый выскочил из машины и, пританцовывая, побежал за полуразрушенную кирпичную стену, где росли густые кусты терновника.

— Далеко не ходи! — крикнул ему в спину мужчина. — Тут