Яма - Эуджен Барбу

одежде с карбидными лампами в руках, идущие с работы и второпях готовые купить первое, что подвернется под руку. Торговцы окликали прохожих и заманивали их в свои сумрачные лавки. Жуликоватые олтяне, подпоясанные широкими кожаными ремнями, сбывали зимние яблоки, следя за весами из-под насупленных бровей. Крестьяне в тяжелых кожухах прогуливались вдоль магазинов, разглядывали витрины, курили, степенно молчали, как и подобает настоящим хозяевам. От полок глаз не отвести. Стекают, словно радуга, скрепленные кнопками волны разноцветного ситца; скользят блестящие шелка; на деревянных манекенах топорщится одежда; выглядывают туфли, словно рыбы, с загнутыми узкими носами; тут и гвозди, тонкие, как иголки, и толстые, как свечи; конская упряжь и седла с медными звездочками; жареные, душистые кофейные зерна, большие, как тараканы; нарезанный дольками рахат с орехами; апельсины, обернутые в папиросную бумагу; румяные караваи хлеба; стальные ножи с перламутровыми рукоятками; слоеные плацинды[6], бублики, мыло, кульки с мукой; водка, бутылки — все, что надо и не надо.

Выглянуло солнце, и снег на крышах стал подтаивать. Люди толпились на широких тротуарах, громко разговаривали, перекликались.

Стере с Аглаей побывали в нескольких лавках. Они входили, здоровались. Продавец звал их поближе к прилавку. Пахло тканью, слежавшейся в обжитом тепле. Над полками мягко горели лампы. Приказчики ворковали вкрадчиво, приманивали покупателя, хватали рулоны материи и ловко выбрасывали их на прилавки.

Стере искал готовую одежду. С той поры, как помнил себя, он ходил в обносках. Хозяин отдавал ему свои старые, заплатанные на коленях штаны. Стере подпоясывался веревкой, надевал продранную на локтях рубаху, и считалось, что он одет.

В одной лавке нашли подходящий костюм. Сперва Стере примерил их несколько. Но они не очень-то хорошо сидели. Мешковатые, широкие, топорщились на нем. То брюки были коротки, то рукава висели…

Аглая взяла продавца в оборот:

— Да ты костюм-то доделай маленько! Пускай ученики подгонят его, как надо.

Потом накинулась на корчмаря:

— А ты чего скособочился, будто не на себя надеваешь! Плечи-то распрями, небось не крест несешь на отцовских похоронах!

Стере вертелся как на угольях. Приказчик едва управлялся, меняя костюмы. Наконец-то один подошел. Правда, был он узковат, да ладно, сойдет. Но когда Стере услыхал цену, сердце у него оборвалось.

— Куда столько!

Хозяин комкал сукно брюк.

— Да ты погляди, почтенный, материя какая! Думаешь, у меня грошовые вещи?

Женщина принялась торговаться:

— А ты уступи. Мы люди бедные.

— Как уступить? Ты погляди, какой товар! Любо-дорого красу такую носить. Вот костюм, можешь спать одетым — и все равно хоть на свадьбу в нем иди!

Аглая стояла на своем. Они яростно торговались: то кричали друг на друга, то ворковали, потом женщина решительно направилась к выходу и потащила за руку Стере; тогда торговец кинулся за ними, потрясая костюмом, вертел его и так и сяк, выворачивал, расхваливал покрой и материю. Он кряхтел, громко вздыхал и наконец согласился уступить. Аглая вернулась с порога, и они поладили.

— Что ж, берем. Бог весть когда еще доведется справить обнову! — сказал и Стере.

Деньги он пересчитал дважды. Когда вышли из лавки, Стере оживился:

— Надо бы и рубаху купить…

— Купим, купим!

Они вошли в другую лавку, набитую покупателями, — тут были и крестьяне и толстые крикливые перекупщики, от которых разило водкой. Бабы, горожане — все толкались, шумели, норовя скорее расплатиться.

Торговец опрокидывал на прилавок тяжелые куски материи, отмерял деревянным метром, прибавлял от себя на палец, приговаривая: «Носите на здоровье», и запускал разинутые ножницы в волны ткани. Он не умолкал ни на минуту.

— Чем вас обслужим? Маркизет, мадаполам, ситчик, бязь, поплин?

— Покажите готовую рубашку, — попросил Стере, — да получше.

Торговец веером развернул на прилавке дюжину рубашек: голубых, белых, зеленых, табачных, в полоску, в крапинку, пестрых, стоящих колом и мягких, как шелк, с широким воротничком, прозрачных со сменными манжетами — ну, словом, все, чего душа пожелает. Такие рубашки носил хозяин Стере — тонкие как паутина, ласковые, обволакивающие, душистые. Стере взял бы все. Он взвесил на руке рубашки и стал прицениваться. Две купил.

Сторговал он и пальто подешевле, галстук и пару туфель. Поначалу его размера не нашлось. У него были узловатые пальцы, широкие ступни. Хозяин обувной лавки перерыл весь товар, пока не подобрал подходящие. И эти туфли слегка жали, но не беда, разносятся.

Навьюченные пакетами Стере и Аглая отправились домой по разъехавшейся от грязи дороге.

Вечером Стере подсчитал оставшиеся деньги. Он истратил много и прикинул в уме, сколько ему придется отрабатывать, чтоб возместить убыток.

— Ну да ладно, деньги выколочу, — успокоил он себя, — ведь не жалкие гроши меня делают, а я их…

И впервые за долгое время уснул довольный.

На следующий день Стере приоделся и слонялся по лавке, пока не пришла Аглая, важная, в толстой длинной шали с кистями. Сказала, что их уже ждут. Стере повесил замок на дверях, попросил Григоре, вертевшегося у порога, присмотреть за корчмой и ушел с Аглаей.

Рошиоара ждал их за накрытым столом.

— Поклон вам, родители невесты, — весело сказала сваха.

— Добро пожаловать, — приветствовал гостей бочар.

Он принарядился в праздничный толстый пиджак и брюки в полоску. На шее у него был повязан широкий галстук с большим узлом, застегнутый сзади под накрахмаленным воротничком. На животе висела блестящая цепочка от часов.

Жена бочара — сухонькая чернявая женщина с худым лицом, завернутая в длинные мятые юбки, — в смятении не знала, с чего начать разговор. Дочки не было видно, но из соседней комнаты, как из засады, доносилось учащенное дыхание.

Одна Аглая чувствовала себя как дома:

— Вот он! — и указала на корчмаря.

Мужчины пожали руки, приглядываясь друг к другу. Жене бочара Стере поцеловал маленькую холодную руку. Мастер окинул его беглым взглядом. Торговец был статен, ловок и здоров. Бочар пригласил Стере и Аглаю:

— Садитесь!

Корчмарь оглядел комнаты. Он успел оценить и двор, и вещи. Ладное хозяйство! Простору вдоволь. От ворот до самой двери бочар выложил дорожку кирпичом. Ко двору примыкал сад из молодых развесистых деревьев. У порога галдела домашняя птица: куры-рыжухи, ширококлювые гуси, ленивые серые утки, что бродили вперевалку, черно-голубые индюки с перьями, отливающими краснотой; на крыше гулькали голуби, у ворот хрюкал боров. Дом был побелен известью, в комнатах постелены ковры. И все сияло, как медный пятак, — страшно притронуться.

Сперва смущались и гости и хозяева. Одна Аглая говорила за всех: что было, что будет. Чувствовалось — сватать ей не привыкать.

— А дочка-то где? — притворно удивилась сваха.

— Там вон. Робка она у нас. На людях не бывала. Вот и стесняется, — сказал бочар и тут же крикнул: — Лина, а ну, поди-ка