Яма - Эуджен Барбу

В соседней комнате что-то легко зашелестело, но никто не вышел. Стере нетерпеливо смотрел через порог.

— Ты что, оглохла? — рассердилась мать и поднялась.

Привела ее за руку.

Легкая как пушинка, стройная, тонкая девушка с ясным лицом и большими глазами вошла, ни на кого не глядя. Она потупилась, зная, о чем идет речь. Каждая жилка в ней трепетала. Под голубой льняной блузкой угадывалась юная острая грудь.

Стере встал.

— Не бойся, подай руку господину Стере, — подбодрил ее отец, — он тебя не съест.

Она расплакалась, как маленькая.

— Ну, дочка, господь с тобой, поздоровайся, — подтолкнула ее мать.

— Не бойся! — проговорил корчмарь.

Он подошел к ней и взял ее за белую теплую руку. Она все плакала. Стере глаз с нее не сводил. Девушка вздрагивала всем телом, и на спине у нее бились черные косы. Она безутешно рыдала.

Аглая засмеялась. Много она перевидала плачущих девушек. Поначалу пугались, а после ох как входили во вкус!

Мужчины заговорили о том о сем, женщины уселись рядышком. Бочар спросил Стере про его лавку, про службу в армии, про заработок, потом про себя рассказал, что он человек не из последних, дочка у него одна, в холе выросла, родня у него — люди степенные, все как на подбор, в мастера вышли, как и он. После окольных разговоров; перешли к делу. Рошиоара не спешил. Он предлагал корчмарю захаживать, поближе познакомиться с дочкой, и если Лине жених понравится, то он отдаст ее за Стере с легким сердцем, потому что пора дочке замуж. Но он должен еще подумать да разузнать, с кем дело имеет. Пусть Стере не обращает внимания на испуг дочери, таковы все девушки перед замужеством, что поделаешь, и его жена бегала от жениха, а потом привязалась…

Мастер говорил хорошо, доброжелательно. Ему приглянулся корчмарь, и он рассчитывал, что в конце концов они поладят. Не очень-то ему нравилось, что лавка Стере находится у ямы Оату, на окраине Куцариды. Хотелось бы, чтоб дочка осталась при нем, дома, под родительским оком.

Жена Рошиоары принесла варенье. Аглая села поближе к Лине, увещевала ее сладкими речами и, уходя, бросила матери:

— Когда свадебку-то сыграем?

Женщина пожала плечами, глянула на мужа, на дочку и ничего не ответила.

Настала весна. Дороги поросли травой. Над магалой распростерлось ленивое голубое небо. Бочар частенько наведывался к корчме Стере, осматривал его дощатую лавку, советовался с женой. Жених приходил по воскресеньям к ним в гости, приносил девушке кульки конфет. Казался неловким. Часами просиживал подле Лины, рассказывал ей про свое, глядел в землю и не стал ей ближе. Старики выдумывали себе работу во дворе и оставляли их одних в доме. Корчмарь, обхватив колени руками, тяжело вздыхал и ждал, когда девушка заговорит. Лине он не нравился. Она глядела исподлобья на высокого плотного мужчину. Ее пугали его крупные натруженные руки, широкие корявые ладони. И казалось, совсем некстати она разражалась плачем. Но отец-то знал, в чем дело… Полюбился ей парнишка, ее одногодок, Николае. Ничего удивительного: выросли они вместе, по вечерам встречались в конце магалы, брали друг друга за руки и краснели. У Лины гулко билось сердечко от любви к парню, но ее держали под замком с тех пор, как появился этот чужак. А Николае бродил у забора и насвистывал допоздна, пока в доме не гасли лампы. Лина вся горела: бежать к нему, перемахнуть через забор. Но бочар не дремал. Чертыхался, выходил во двор и спускал собак. Николае долго кружил подле дома. Видела она его несколько раз. Нет, пожалуй, только раз, когда не было отца дома. Мать притворилась, что ничего не замечает и не слышит, подпустила ее к воротам. Поговорить едва удалось, потому что мать боялась, как бы не вернулся отец из города. Лина рассказала парню про свое горе. Ничего не поделаешь, придется подчиниться. Парень слушал ее, опустив голову. Смуглое лицо его посерело. Он чуть было не заплакал, да устыдился. Только губы кусал и ковырял землю ногой. Она поспешно протянула руку на прощанье и убежала. Влетела в дом, бросилась на кровать измученная, дрожащая.

Когда приходил Стере, она утирала слезы и усаживалась с ним рядом. Оба молчали. Так и заставали их родители. Корчмарь менял только место — пересаживался на другой стул и глядел в глаза девушки не отрываясь. Лина была не похожа на других женщин, с которыми он встречался прежде. С теми было просто: протянешь руку — и порядок! С дочкой Рошиоары он не знал, как себя вести. Перекинется словом-другим, потом снова надвигается гнетущее молчание. «Смотри, как глупеет человек, — говорил он себе, — как лишает его бог языка, коли женщина нравится!» Дома Стере жаловался Аглае, а старуха не давала ему покоя:

— И чего ты трусишь, господин Стере? Ты мужчина в силе. Мало ли ты в жизни перевидал да перепробовал, господи прости!

— Да я не боюсь, кума Аглаица. Но как увижу ее, будто кто берет меня за горло. Больно она красивая, куда уж мне…

Время шло. Пора было решать. С бочаром уже договорились о приданом. Тесть давал Стере кругленькую сумму, чтобы тот построил каменную корчму, да еще обещал дом в придачу по дарственной бумаге. Пусть только Стере хорошо хозяйничает и умножает то, что приобрел. Нелегко решился мастер — человек бывалый, тертый калач, много передумал, прежде чем выдать дочь за первого встречного, тут в самый раз пораскинуть мозгами.

Рошиоара расположил к себе корчмаря тонкими речами, ходил за ним по пятам и выведал, как он дело ведет, каким товаром торгует. Парень был разбитной, пронырливый — в суде секретарей вокруг пальца обвел, в два счета бумаги оформил, привычно платил кому надо — кумекал. Мастер изловчился заглянуть и к бывшему хозяину Стере, пускай и господин Панделе скажет, кого он себе в подспорье на старости лет выбрал. Да и Аглая на похвальные слова не скупилась. Решился наконец-то бочар. Отдал дочку.

Однажды после целого дня беготни он шагнул на порог и кликнул Лину. Начал медовым голосом:

— Ну, деточка, согласна ли ты идти за господина Стере?

Лина помолчала и вдруг ответила:

— Я не выйду замуж, так и знайте, батюшка!

И выбежала в соседнюю комнату.

Старик подождал малость и снова позвал дочку. На этот раз пришлось тащить ее за руку. Отец неторопливо закурил. Стере сидел поодаль на стуле, надутый, обиженный. Думал о том, что вот теперь, когда дело уладилось, вдруг все идет прахом. Мать девушки с притворным усердием тыкала иголкой в полотно, а сама прислушивалась, поглядывая на