Мы справились, парень: Мемуары - Энтони Хопкинс

половиной световых минутах от Земли, в 93 миллионах миль отсюда, а ближайшая к нам галактика – Андромеда, и до нее два с половиной миллиона световых лет, а Галилей нажил себе неприятности, заявив, что Солнце – центр Солнечной системы, а полковник Фосетт бесследно сгинул в амазонских джунглях, а «Титаник» напоролся на айсберг в 1912 году, а Эмпайр-стейт-билдинг в Нью-Йорке – самое высокое здание в мире, 1250 футов.

– Ну надо же, – сказал дядя Эдди. – И откуда ты все это знаешь?

– Из «Детской энциклопедии» Артура Ми. Отец купил мне ее, когда мне было шесть.

Это был один из лучших подарков в моей жизни. В тот день я побывал у зубного, и было очень больно. А когда мы вернулись домой, на пороге стояла большая коробка. Она оказалась такой тяжелой, что матери пришлось позвать мистера Джона, нашего соседа, – вдвоем они затащили ее в дом, подняли наверх и распаковали на столе. Это была энциклопедия в десяти томах. Десять безупречных синих книг в ряд – и все это для меня одного.

Хотя день выдался прекрасный и солнечный, меня уложили в постель – отходить после визита к стоматологу. В тот же день я начал читать и в итоге одолел все десять томов. Сначала проглотил страницы о Бетховене и Моцарте, а после этого перешел к разделам «Природа», «Земля», «Все страны мира» и «Славные деяния». Я перечитывал эти книги раз за разом, пока обложки не начали отваливаться, и без малейших усилий запомнил длину всех крупнейших рек мира, а также столицы и флаги всех государств.

Своей декламацией я буквально парализовал всех присутствующих в комнате, но продолжал сыпать фактами до тех пор, пока отец не подошел сзади, не положил руку мне на голову и не сказал, что не стоит утомлять дядю Эдди.

– На сегодня хватит.

Я умолк, но дядя Эдди сказал отцу:

– Все в порядке, Ричард. Пусть мальчик говорит. Ему, похоже, есть что сказать.

Эдди посмотрел на меня – уже не сурово, а с некоторой симпатией.

– А что у тебя с чтением, Энтони? Какие книги тебе нравятся? У тебя есть любимая книга?

– «Ветер в ивах» Кеннета Грэма, «Пресвитер Иоанн» Джона Бакена, «Оливер Твист» и «Большие надежды» Чарльза Диккенса.

– «Большие надежды»? Бог ты мой. Чарльз Диккенс, значит? И кто у тебя любимый персонаж? Пип?

– Нет, каторжник Абель Мэгвич. А еще в «Оливере Твисте» мне нравятся Феджин и Билл Сайкс.

– Батюшки. Мистер Мэгвич, вот как? Злодей. Ну надо же. А Феджин – тот еще прохвост, правда? И Билл Сайкс. А Шекспир? Шекспир тебе нравится?

– Да, «Гамлет». – И я затянул: – «Быть или не быть, – таков вопрос; что благородней духом, – покоряться пращам и стрелам яростной судьбы иль, ополчась на море смут, сразить их противоборством?» И еще «Юлий Цезарь». Мне нравится речь Марка Антония – «Великий Цезарь! Ты лежишь во прахе?» – и его «Друзья, сограждане, внемлите мне»[5].

Дядя Эдди расхохотался.

– Господи помилуй, хватит, хватит.

Триумф. По комнате прокатился легкий смешок. По-моему, даже тетя Пэтти усмехнулась.

Вердикт дяди Эдди:

– Что ж, Ричард и Мардж… простите, Мюриэл… я полагаю, Энтони – просто мечтатель. Вот и все. Мечтатель. Вполне возможно, он еще всех нас удивит в один прекрасный день. Кто знает? Он ведь пишет? Как у него с правописанием?

– Очень хорошо, – ответила мать. – Он, по-моему, каждый день читает энциклопедии, и хорошо рисует, и играет на пианино. «Лунную сонату».

Они купили мне пианино, чтобы поощрять мои интересы, и это сработало. Я обожал играть на пианино и рисовать.

Дядя Эдди кивнул. Внезапно он величественно поднялся из своего кресла.

– Что ж, я считаю, ему не хватает дисциплины. Дополнительные занятия. Я завтра утром уезжаю в Лондон, довольно рано, собственно говоря, но я позвоню директору Коубриджской школы мистеру Идвалу Рису. Он превосходный человек – Кембридж, знаете ли. Да. Позвоню ему сегодня вечером или завтра. Лучше завтра. Позвоню из Лондона. Посмотрим, что можно сделать. Но мальчику определенно нужны дополнительные уроки арифметики и алгебры.

По дороге в Порт-Толбот мать сказала, что гордится мной. Отец покосился на меня в зеркало заднего вида.

– Да. Ну что ж, будем надеяться, дядя Эдди сможет подергать за ниточки.

И дядя Эдди смог. Благодаря ему и «Детской энциклопедии» Артура Ми меня приняли в Коубридж летом 1951 года в возрасте 13 лет. Я добился своего. По крайней мере так мне тогда казалось.

Глава 3

Ворон

Директором Коубриджа в те годы был Джон Идвал Рис – известный знаток Античности, выпускник кембриджского колледжа Святого Иоанна. Он преподавал греческий и играл за сборную Уэльса по регби. Строгий, подтянутый, неизменно в черном костюме и черной мантии, он словно не ходил, а скользил по школьным коридорам и двору. Я прозвал его Вороном. Впрочем, даже ниточки дяди Эдди Джеймса, позволившие пристроить меня в эту школу, ничуть не помогли мне почувствовать себя там своим.

Как-то в субботу утром Ворон, прекрасно зная, что другие мальчишки в спальне нас слышат, высказал мне в лицо все, что обо мне думает.

– Ты абсолютно никчемен, – изрек он. – В твоем непробиваемом черепе вообще хоть что-нибудь происходит?

«Интересное словечко – "никчемен"!» – подумал я.

Подзатыльник.

– Ну так что? В твоих никчемных мозгах хоть что-то шевелится? Отвечай.

– Нет. Не особо, – ответил я.

Еще подзатыльник.

– «Нет» – и что?

– Сэр…

– Так и скажи.

– Нет, сэр.

– То-то же. А теперь посмотри на свои руки. Лопаты, а не руки.

Он был, в общем, прав. Я вечно что-нибудь ронял и ломал. Был крепким, но до ужаса неловким – из тех, кто непременно разобьет тарелку в столовой или вырвет с мясом дверную ручку в коридоре.

– Ты ломаешь все, к чему прикасаешься. Безмозглая ломовая лошадь. Слоновья Башка – тебя ведь так зовут?

– Да.

– «Да» – и что?

– Сэр.

Подзатыльник не причинял особой боли – это была просто отметка, зарубка на прикладе. А вот замечание про «безмозглую ломовую лошадь» показалось мне занятным. Почем знать? Может, лучше быть ломовой лошадью, чем бестолковым школьником, которому постоянно отвешивают подзатыльники.

Дедушка Йейтс любил повторять: «Забудь. Не копи обид. Помалкивай. Держи рот на замке. Не связывайся».

Хороший совет, лучше не придумаешь. Я прикинулся тупым. И это превратилось в мое амплуа. Я был никчемен. Мой новый знак отличия.

Моим любимым местом стала городская библиотека. Я всегда таскал с собой блокнотик, который подарил мне дедушка Йейтс, – записывать всякое. В библиотеке я пролистал словарь до буквы «Н». А вот и это слово, в самом верху страницы: «Никчемный». Эта страница была полностью про меня. Чудо из чудес – мой детальный портрет в определениях и синонимах: «Некомпетентный. Негодный. Неспособный. Неприспособленный. Неумелый. Неподготовленный».

Школьные учителя дали моей проблеме имя и подзатыльниками вбили его мне в голову, точно Каинову печать, но теперь это клеймо обернулось