Мы справились, парень: Мемуары - Энтони Хопкинс

моим даром и благословением. Вот он я. Отлично. Теперь я знал, кто я такой. Я даже подумал, что было бы забавно вклеить свое фото на ту самую страницу в словаре.

К спорту я был равнодушен. Школьная физкультура вызывала у меня отвращение. Какой смысл гонять дурацкий мяч по дурацкому полю с кучкой таких же дурацких детей? Они орали и визжали, когда забивали гол. «Придурки», – думал я. Вскоре я отстранился абсолютно от всего. Я даже перестал ходить на собственные дни рождения. Мать устраивала праздники, но я слонялся по улице, пока в доме все играли и ели торт.

Но у этого затворничества имелся скрытый бонус, приятная награда за новую игру в самоопределение: можно было без малейших усилий стать жертвой, мучеником. И сделать так, что они пожалеют. Я им еще покажу.

Однажды вечером меня вызвали в кабинет директора. Ворон вызывал меня уже во второй раз. В первый раз это произошло из-за жуткой книги, которая принадлежала моему отцу: фотоальбом об ужасах Первой мировой войны – с траншеями, грязью и кровавой бойней. Книга называлась «Союз со смертью» (Covenant with Death). Отец показывал ее мне, когда я был еще совсем малышом, лет пяти; я притащил ее в школу, и кто-то из учителей донес об этом Ворону.

– Где ты взял эту книгу? – спросил он.

– Отец дал.

– Отец? Он что, не в своем уме? Эта книга ужасна. Разве он не знает, что война – это славное дело?

Именно это слово он и произнес: славное.

Я включил свой коронный номер – непробиваемую отрешенность. Сработало.

Ворон велел мне убираться из кабинета. Книгу он конфисковал.

Раунд два. На этот раз меня застукали за чтением «Преданной революции» Льва Троцкого. Я взял ее в библиотеке Порт-Толбота и «забыл» вернуть. На меня настучал один из этих жалких, спесивых старост, мнящих себя божками.

И вот я снова стою в мрачном кабинете Ворона.

За окном на прямоугольной лужайке в гаснущем свете дня мальчишки играли в крокет. Единственная лампа у высоких книжных шкафов почти не освещала комнату. Ворон сидел за столом. В полумраке я едва различал его лицо. Костлявая рука лежала на обложке книги Троцкого.

– Зачем ты это читаешь? – спросил он. Голос звучал отстраненно. – Ты что, веришь в коммунизм? Ты сочувствующий?

Тишина.

– Тебе известно, что мы находимся в состоянии холодной войны с Советским Союзом? Ты слышал о Сталине?

– Да, сэр, – ответил я.

– Тогда зачем ты читаешь эту книгу?

– Я интересуюсь Русской революцией. Отец рассказывал мне, что Троцкого убили по приказу Сталина, – ответил я.

Снова повисла тишина. Единственным звуком был доносившийся со двора стук крокетных молотков по шару. Директор поднялся из-за стола, подошел к окну и стал смотреть на мальчиков во дворе.

От этого летнего света мне стало тоскливо.

Ворон заговорил тихо, без тени презрения:

– Похоже, тебе совершенно безразлично всё, чему здесь учат. Тебе это дается с трудом? Мистер Эванс жалуется, что ты ни капли не интересуешься математикой и химией. И вот ты стоишь здесь с томиком Троцкого. Твои родители в курсе, что ты читаешь такие книги?

– Да, сэр, – ответил я. – Мой отец в курсе.

– А Карла Маркса ты читал?

– Пытался, сэр, но он слишком сложный.

– Вот именно. Я читал его в Кембридже.

Пауза. Он изучал меня так, словно я был насекомым под микроскопом.

Затем он вернулся к столу и протянул мне книгу.

– Я не стану ее конфисковать. К тому же это библиотечная книга. Но я не желаю, чтобы ты читал ее на уроках. Можешь идти.

Через несколько дней Ворон вызвал в школу моих родителей – для разговора. Мистер Рис был с ними мягок: сказал, что их сын, по всей видимости, «не такой, как все» – немного тугодум, немного фантазер, витает в облаках, ну вы понимаете. Родители выдохнули. А еще они рассказали мне, как суровое, узкое лицо мистера Риса со скрипом растянулось в улыбке, когда он пересказывал им мой ответ на вопрос, заданный пару недель назад: почему я не пришел на школьную постановку шекспировской «Двенадцатой ночи». Я тогда ответил: «Не думаю, что там подобрался хороший актерский состав». По его словам, учителя от души посмеялись над моей дерзкой самоуверенностью.

На уроке английской литературы мистер Кодлинг пригласил меня выйти к доске и прочесть стихотворение:

– Давайте послушаем нашего штатного театрального критика, юного мастера Хопкинса.

Что, простите?

Мистер Кодлинг указал на место перед классом.

– Просыпайся. Вот твой шанс показать нам, как это делается на самом деле.

О чем это он?

– Давай-давай. Не заставляй нас ждать.

В его голосе не было ни суровости, ни угрозы. Старина Артур Кодлинг знал все уловки угрюмых мальчишек; он видел наши страхи сквозь любые маски.

С неохотой я поднялся и поплелся к указанному месту рядом со столом мистера Кодлинга. Он вручил мне увесистый том – «Золотую сокровищницу» Палгрейва[6].

Затем, ткнув пальцем в заложенную страницу, старина Артур Кодлинг сказал:

– Прочти это классу.

Меня впервые попросили что-то продемонстрировать, исполнить или прочесть вслух перед толпой таких же угрюмых мальчишек. Обычно я отсиживался на задней парте.

Не высовывайся. Не лезь. Никому не верь.

Стихотворение называлось «Западный ветер» – его написал Джон Мейсфилд, поэт-лауреат Великобритании.

Я знал его стихотворение «Корабли», но это прежде не встречал. Мне стало любопытно, о чем оно, и я начал читать:

Вернись к нам, западный ветер,

переполненный криком птиц,

Вернись, чтоб высушить слезы,

что застыли в ямах глазниц.

Повей нам из дальней дали,

из-за древних бурых холмов,

Принеся дыханье апреля

и густой аромат цветов.

Он из мест, где уставшим сердцем

суждено обрести покой,

Где от яблок склонились ветки

и воздух пьянит, как настой,

Где зеленой травы прохлада

так и тянет прилечь на ней,

Где напевы дрозда, как флейта,

раздаются среди ветвей.

«Скажи, разве ты не вернешься домой,

в свой брошенный край,

Где приходит на смену апрелю

в белоснежных одеждах май,

Где такое щедрое солнце,

теплый дождь и веселый гром?

Ответь, разве ты не вернешься

в свой когда-то забытый дом?

<…>

В край фиалок, сердец горячих

и поющих в ветвях дроздов,

К тем прекрасным западным землям,

где мой дом, где мой отчий кров[7].

Мальчишки не плачут. Мне хотелось. Но я не стал. Я вернул книгу мистеру Кодлингу.

Ребята притихли – ни ухмылок, ни насмешек. Мистер Кодлинг посмотрел на меня.

– Спасибо. Весьма недурно.

Глава 4

День дурака

Четыре