Мы справились, парень: Мемуары - Энтони Хопкинс

Я с матерью и отцом стоял на кухне за пекарней – в тесной квадратной комнатке, служившей нам заодно гостиной и столовой. Мы собрались в кино, в «Плазу». Это был наш пятничный ритуал, но тот вечер омрачала тень. Ее отбрасывал мой школьный табель. Табели всегда приходили на каникулах в белом конверте на имя мистера и миссис Р. А. Хопкинс, Коммершиал-роуд, 19, Порт-Толбот, Гламорган.

Вот он, мой приговор, прислоненный к заварочному чайнику с традиционным ивовым узором на кухонном столе, – ждет, когда его вскроют и прочтут. Зачем? Чтобы лишний раз напомнить матери с отцом о феерической тупости их сына? Эти запечатанные смертные приговоры всегда приходили в разгар каникул, и конверты всегда стояли вот так, заставляя меня целыми днями ломать голову: почему мне не дают вскрыть их?

Тогда я одергивал себя: потому что они предназначены не тебе, болван.

А потом отвечал самому себе: а может, грохнуть этот дурацкий чайник с ивовым узором об этот дурацкий стол – вдребезги – и изменить реальность моего мира? Причина и следствие. Нет чайника – нет табеля, нет школы – нет меня. Незачем было гадать, что в белом конверте. Все та же заезженная песня, очередной ржавый гвоздь в крышку моего гроба.

В этот веселенький первоапрельский вечер час расплаты наконец настал.

Отец вскрыл конверт и достал аккуратно сложенный табель. К табелю была приколота записка. Такого раньше не бывало. Письмо? Отец мельком взглянул на оценки, быстро пробежался глазами по списку моих прегрешений, а затем переключился на приложенное письмо. Он читал медленно. Я следил за его лицом, ловя хоть малейший проблеск реакции. Ничего. Дурной знак.

– Что там? – спросила мать.

Я ничтожество. Вот и всё. Можно не разжевывать.

– «Уважаемые мистер и миссис Хопкинс! С сожалением и разочарованием вынужден сообщить, что успеваемость Энтони не соответствует образовательным стандартам нашей школы. К сожалению, он не проявляет ни малейшего интереса к преподаваемым здесь академическим дисциплинам. Равно как не проявляет ни малейшего интереса к спортивным занятиям, предлагаемым нашим учреждением, – будь то регби, крикет или любая иная физическая активность. Кроме того, он склонен сторониться других учеников. С уважением, Дж. Идвал Рис, директор».

Старый Ворон был чертовски прав. Я и впрямь был склонен держаться в стороне. А школа и впрямь, как обещалось, «поддерживала высокий уровень образования и безупречную репутацию». Все сходились в одном – проблема была исключительно в болване, стоявшем перед родителями в их душной кухне с единственным окном, глядевшим в серую бетонную стену соседней лавки.

Отец завел привычную шарманку: «Ну и что с тобой делать? Я просто места себе не нахожу. Ты же совершенно безнадежен. Кем ты вообще в этой жизни станешь с таким отношением? Мы же из кожи вон лезем, чтобы дать тебе образование. Получается, выкидываем чертовы деньги на ветер! Да что ж у тебя в голове-то творится, а? Может, тебя врачу показать надо? Неужели ты вообще ни на что не способен? Никакого толку от тебя нет. Не знаю даже, что…»

В точку, пап. Прямо в яблочко. Никакого толку.

За меня вступилась мать: «О господи, да оставь ты его в покое!»

Мать мирилась с большинством моих изъянов и промахов. Она вообще была стоиком. «Чему быть, того не миновать».

А вот отец, мой старик, – он все носил в себе. Когда я был совсем мальчишкой, он брал меня с собой развозить хлеб – в фургоне, на борту которого было выведено «А. Р. ХОПКИНС И СЫН». Я видел его только в профиль, слева. Иногда мне делалось не по себе: я сидел, слушал гул мотора, скрежет переключаемых передач, мерное тук-тук дворников – и не мог отделаться от мысли, что у отца есть только левая половина лица. Все детство мне снилось, что он ненастоящий – просто ходячий профиль.

В нашем доме всегда бродили тени – мать и отец оба были склоны к депрессии и мрачным настроениям. Они ссорились и плакали. Отец много пил, и алкоголь только подливал масла в огонь его и без того бурного темперамента. Однажды я слышал, как он рыдает на заднем дворе. В детстве я ненавидел звуки рыданий, особенно когда плакал мужчина. Они с матерью могли днями не разговаривать друг с другом. В нем кипела колоссальная энергия, не находившая выхода.

– Все пекари – безумцы, – любил повторять он.

Во мне жило что-то от отцовского нрава, – смутное одиночество, тоска, а может, страх? – и я всю жизнь пытался от этого отделаться. Я бежал прочь от родителей, бежал к чему-то, чему не мог дать названия, но считал лучше всего известного мне.

Я вспоминал, как отец играл со мной, когда я был совсем маленьким – года три или четыре. Он подхватывал меня и подбрасывал вверх. Мне всегда хотелось дотронуться до потолка. В те годы в нашем городке Маргаме было только газовое освещение. Электричество появилось лишь в конце войны. Во время игры отец поднимал меня чуть ли не до стеклянного плафона газового рожка. А я просил его подбросить меня повыше, к самому плафону. Я пытался дотянуться до недосягаемого потолка.

Перед нашим домом росли два тополя, а поверх низкой стены из красного кирпича шла железная ограда, выкрашенная зеленой краской. По соседству располагалась гордость мистера Джонса – аккуратная клумба с примулами и люпинами. Бóльшую часть времени я проводил в одиночестве на заднем дворе. С другими детьми я дружбы не водил – предпочитал собственное общество. С другой стороны нашими соседями были миссис Джон и ее муж Берт. У них была дочка Мэри и черно-белый пятнистый пес по кличке Спот, которого я обожал.

Отец любил поболтать с Бертом летними вечерами. Летние вечера в 1944 году пахли горящей ботвой и сухой листвой. В те военные годы министерство продовольствия призывало всех выращивать овощи в так называемых садах победы, а правительство выделяло людям участки на фермерских полях.

Отец всегда выходил в рубашке без воротника; Берт Джон носил такую же, а еще кепку-восьмиклинку. Они курили едкие сигареты Woodbine, которые называли гвоздями в крышку гроба. Оба выращивали капусту и фасоль. Правительство поощряло кооперацию; ожидалось, что молодые мужчины будут отдавать урожай со своих грядок детям и старикам. Недоедание у детей вызывало тревогу, полиомиелит – настоящий страх. Я знаю, как суровы были военные и послевоенные годы, и все же то, как целая нация сплотилась воедино, – одно из самых сильных моих воспоминаний.

Скосив небольшой клочок лужайки или накопав картошки на узкой полоске земли, отец останавливался поболтать с Бертом. Они закуривали Woodbine и, глядя в мягкое вечернее небо, заводили философскую беседу:

– Да-а. Завтра опять будет погожий денек. А вечера-то все короче. Скоро осень.

– Когда уже