Мы справились, парень: Мемуары - Энтони Хопкинс

он не хмурил брови и не отчитывал меня с порога. На нем были зеленые вельветовые брюки и колючий коричневый пиджак из харрисского твида. Я шепотом спросил Джека:

– Кто это?

– Труппа Ассоциации молодых христиан. Репетируют.

– А что они делают?

– Я же только что сказал. Репетируют пьесу.

– А, простите.

– Это пасхальный спектакль. В следующее воскресенье премьера.

– А кто тот человек, который со мной заговорил?

– Сирил Дженкинс. Он постановщик. И пьесу тоже написал он. А вон там, возле сцены, сидит его дочь. И ее муж, Боб Эйс.

Слева на сцену вышли еще шестеро. Среди них был высокий мужчина – я узнал в нем санитарного инспектора городского совета. Его звали Дункан Майлз. Он любил пропустить стаканчик (а за ним, без сомнения, еще один, и еще, и еще) с моим отцом в баре The Grand Hotel. Дункан заговорил сочным голосом, полным трепетной страсти и, вероятно, выпитого пива:

– Лобное место, так его называют. Голгофа…

Сирил перебил:

– Не так быстро, Дункан. Добавь веса словам. Вот так: «Лобное место. Так его называют». Затем сделай паузу, оглядись, дождись выхода Джеральдин. И только когда она выйдет на середину сцены, повернись к залу и скажи «Голгофа», но с глубоким чувством: «Голгофа…» Давай еще раз.

– Как скажешь, Сирил. Без проблем.

– Давай, Дункан, серьезнее.

– Я всегда серьезен. Без исключений.

Видимо, актеры все такие. Подначивали друг друга. И при этом работали на совесть. Репетиция продолжалась еще полчаса, хотя для меня время пролетело как одна секунда.

Джек спросил, понравилось ли мне.

– Да, спасибо. Понравилось.

Мы уже собирались уходить, когда к нам подошел Сирил Дженкинс. Он спросил, как меня зовут.

– Энтони Хопкинс, – ответил я.

– Хочешь поучаствовать?

– В чем? – не понял я.

Я и вправду был немного тугодумом. Людей это раздражало. Но вот что удивительно – не этих людей. Им, похоже, нравилось мое общество.

– В пьесе. Хочешь сыграть? У нас есть еще одна мужская роль – святого. Там всего одна реплика.

Джек посмотрел на меня и сказал:

– Ну вот, это твой шанс.

– Да, конечно, – сказал я. – С удовольствием попробую.

– Отлично.

Сирил пожал мне руку.

– Мы играем три вечера подряд, начиная со следующего воскресенья. Я дам тебе сценарий. Очередная репетиция будет во вторник вечером и еще одна – в субботу днем, перед самой премьерой. Спросишь у мамы, нельзя ли одолжить у вас простыню? Моя дочь Мэрилин сошьет из нее мантию и головной убор. Она у нас отвечает за костюмы.

– Хорошо, спрошу.

Сирил подозвал Мэрилин. Она перебирала какие-то бумаги.

– Мэрилин, это… Как бишь тебя зовут?

– Энтони.

– Энтони. Энтони Хопкинс. Он к нам присоединится. Выдай ему листки с репликами святых.

У Мэрилин была приятная улыбка. Она отошла к своим бумагам и вернулась с двумя листками, отпечатанными под копирку.

Сирил указал на строчку в тексте:

– Прочти-ка сейчас. Хочу послушать.

Я посмотрел на лист.

– Какую именно?

– Вот эту, куда я пальцем показываю. «Блаженны кроткие». – Он выглядел слегка озадаченным или удивленным, но не сердился. – Давай, читай. «Блаженны кроткие…»

– «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю».

Короткая пауза.

– Как красиво, – сказала Мэрилин. – У него чудесный голос, пап.

– Да. Весьма недурно. Но мы же не хотим, чтобы он задрал нос, правда?

Затем он обратился ко мне:

– Отлично сработано. Ты раньше играл на сцене?

– Нет, – ответил я.

– Из тебя выйдет второй Ричард Бертон, – сказала Мэрилин. – Ты далеко пойдешь.

– Ну да, мой отец говорит, что я далеко уеду – на двухэтажном автобусе, – сказал я.

Мой новый приятель Джек Эдвардс проводил меня домой.

По дороге он спросил, как у меня впечатления. Я переваривал все, что увидел за сегодняшний день.

– Замечательно, – ответил я Джеку. – Только не уверен, не занервничаю ли я перед публикой.

– Нет, конечно же, нет. Это всего одна реплика. Но это хорошее начало. Твой отец будет рад, да и мать тоже.

– Надеюсь.

– Обязательно будут. Они же желают тебе только добра. Все у тебя будет хорошо. Я постоянно твержу это твоему отцу: «Все у него будет хорошо!» Все у тебя будет хорошо.

Эти его слова эхом пронесутся сквозь годы. Все у тебя будет хорошо. Все у меня будет хорошо. Все у тебя будет хорошо. Все у меня будет хорошо. Все у тебя будет хорошо. Все у меня будет хорошо.

Когда мы с Джеком шли в тот вечер домой по знакомым улицам, я смотрел на освещенные дома и закрытые магазины, на проезжающие с грохотом машины и тихие вечерние автобусы, пассажиры которых глядели в окна, – и не узнавал ни свой район, ни даже город. Все вокруг казалось теперь декорациями к спектаклю.

* * *

Приближалась премьера «Пасхальной пьесы».

– Как знать, может, однажды ты станешь знаменитым, – сказала мать. – Жизнь полна сюрпризов.

Отец тоже был доволен, но по привычке не упустил случая вылить на меня ушат холодной воды.

– Актерством денег не заработаешь, – сказал он. – Придется искать нормальную работу, когда закончишь школу.

– Дик, ну зачем ты так? – сказала Мюриэл.

– Витать в облаках – дело нехитрое, – парировал он.

– Ты вечно одно и то же твердишь, – вздохнула мать. – Смени пластинку, ради бога. – И повернувшись ко мне, спросила: – А кого ты играешь?

– Одного из святых. Я должен произнести: «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю».

– Ну-ну, кто знает, – хмыкнул отец. – Может, дальше пригласят в Голливуд.

В воздухе повисло общее ощущение облегчения и – почти что счастья.

Я был самым младшим в труппе. И при этом – пожалуй, впервые в жизни – совершенно не нервничал.

Пьеса представляла собой череду сцен и «живых картин» на тему Распятия. Даг Рис играл Ирода. Дункан – Иосифа Аримафейского. Сирил взял себе роль пастуха на Голгофе, свидетеля Распятия: «Лобное место, так его называют. Голгофа». На репетициях царил полный хаос. Сирил разбивал нас на группы. Я понятия не имел, что вообще происходит. Но постепенно все это обрело форму и превратилось в настоящий спектакль на час с четвертью.

На генеральной репетиции я впервые услышал музыкальное сопровождение – прелюдию к «Лоэнгрину» Вагнера. Сирил вплел ее в первые строки пьесы, и слова вдруг обрели совсем другую силу. Вспыхнули яркие сценические софиты, заставив меня зажмуриться. Я поднял глаза к стропилам под потолком. Игра света и вступительные аккорды Вагнера в одно мгновение превратили этот импровизированный зал во дворец. Сирил стоял за кулисами, возле проигрывателя. Я – рядом с другими святыми.

Костюмы были самодельными. Сирил нарядился пастухом; Джеральдин, игравшая Марию, была закутана в ткань благочестивого голубого цвета; Боб, ее муж, облачен во что-то столь же набожное. На мне красовался костюм из простыни и головной убор с золотой звездой.

И вот наконец суббота. Днем мы отыграли генеральный прогон, а вечером настало время премьеры.

На спектакль пришли мои родители, а