Мы справились, парень: Мемуары - Энтони Хопкинс

за последнюю неделю от жирного Свина Снита. Платили нам по £6 в неделю – по тем временам вполне приличные деньги. Но мне больше ни от кого ничего не было нужно. Увы, как оказалось, моей стране кое-что было нужно от меня.

Глава 7

Явись – или пеняй на себя

В понедельник, 3 февраля 1958 года, меня призвали на службу Ее Величества – в Британскую армию. Это была агония обязательного двухлетнего призыва, введенного после Второй мировой. Во время службы я быстро доказал свою полную непригодность к строевой подготовке, так что меня отправили учиться на армейского писаря. Впрочем, и в делопроизводстве я звезд с неба не хватал.

И тем не менее я устроился на самое теплое местечко из возможных – стучал на машинке в полковой канцелярии. Время от времени старшина проводил ладонью мне по затылку снизу вверх и рявкал: «Подстригись!»

Иногда, видя, как отвратительно я печатаю, он сгонял меня со стула и доделывал работу сам, пока я заваривал ему чай.

В один из понедельников в ноябре 1959 года меня вызвали к капитану Майклу Витте. Капитан Витте, адъютант Шестнадцатого полка в уилтширском лагере Булфорд, был порядочным, хорошо образованным джентльменом, честным и справедливым. Говорил он с таким аристократическим акцентом, что понять его было почти невозможно. Согласные звуки в его речи отсутствовали как класс. Мне он нравился. И в тот день я узнал, что добрый капитан вступился за меня и спас от серьезного обвинения. Я стоял перед его столом – угрюмый и безмолвный. Помолчав, он взял со стола отпечатанный на машинке лист и негромко изложил мне его суть. «Один гражданский из Эймсбери подал жалобу, что вы превратились в изрядного дебошира, драчуна и пьяницу. Вы участвовали в двух драках с неким Галлахером, солдатом из другого полка. Это правда?» – спросил капитан Витте.

– Так точно, сэр.

– Почему?

– Точно не помню, – ответил я. – Галлахер служит в полку «Блэк уотч». Эти ребята вечно лезут в драку. Он сам ко мне прицепился.

– Ну да, а вы, судя по всему, тоже не прочь помахать кулаками. Я не стану давать ход обвинениям, Хопкинс, но на четыре недели лишаю вас увольнительных. Вы производите впечатление неглупого юноши. Зачем вы сами наживаете себе такие неприятности?

– Не знаю, сэр. Я вечно влипаю в истории. Туповат, наверное.

По правде говоря, я начинал входить во вкус этих потасовок. Всякий раз все повторялось по одному и тому же сценарию. В пабах я сидел тихо, никого не трогал. Наверное, тихие и замкнутые люди будят в окружающих какую-то первобытную агрессию. Кто его знает? Моя старая добрая уловка с непробиваемой отрешенностью, похоже, сама провоцировала их на конфликт. На самом деле я хотел лишь одного – чтобы от меня отстали. Но к моим 20 с небольшим этот прием перестал работать. И кулачные бои теперь завязывались прямо на парковках у пабов.

Тот случай, когда я по-настоящему влип, действительно произошел в Эймсбери. В местном пабе один тип из Глазго по фамилии Галлахер – здоровенный такой жлоб – начал меня задирать.

– Эй ты, Таффи[12], чертова шахтерская лошадка[13]. Угости-ка меня выпивкой.

Я сидел в углу, пил пиво и разглядывал гобелены на стенах – охотничьи сцены, сельские пейзажи, – латунные и медные безделушки над стойкой. Его требование я проигнорировал.

Галлахер подошел к столику.

– Слышь, ты. Я сказал, купи мне выпить.

Включаю непробиваемую отрешенность. Делаю каменное лицо.

– Так ты угостишь меня, Таффи?

– Сам себя угости, – сказал я.

Я встал и вышел из бара. Мне это было не нужно. Галлахер двинулся за мной.

– Не смей уходить, когда я с тобой разговариваю!

Он припечатал меня к стене. Я приложился затылком. И сразу вспомнил школьного задиру, который точно так же бил меня головой о стену. В ту же долю секунды у меня в мозгу словно что-то перемкнуло. Перед глазами вспыхнуло воспоминание о том самом школьном хулигане. Меня накрыла волна чистой ненависти и ярости. Я боднул Галлахера и расквасил ему нос – так, что послышался хруст.

Подобная ярость – это форма безумия. Это мерзко. И чревато последствиями. Я так и не узнал, чем дело кончилось для Галлахера, но я не только схлопотал четыре недели «казарменного положения», но и был отправлен отрабатывать двойные смены в штабной канцелярии. Чтобы убить время, я записался на заочный курс современной философии в Раскин-колледже. Первым, что мне задали читать, был «Трактат о принципах человеческого знания» Джорджа Беркли.

«Но рядом с этим бесконечным разнообразием идей или предметов знания существует равным образом нечто познающее или воспринимающее их и производящее различные действия, как-то: хотение, воображение, воспоминание. Это познающее деятельное существо есть то, что я называю умом, духом, душою или мной самим. Этими словами я обозначаю не одну из своих идей, но вещь, совершенно отличную от них, в которой они существуют, или, что то же самое, которой они воспринимаются, так как существование идеи состоит в ее воспринимаемости»[14].

В этих строках я узнал то, что не давало мне покоя годами: чувство нереальности происходящего, ощущение, что я не участвую в собственной жизни. Я жил в состоянии вечного лимбо, в ожидании следующей главы своей жизни. Возможно, именно поэтому меня так тянуло в театр. На сцене я избавлялся от необходимости быть собой. Я мог притворяться кем-то другим. Так было куда проще.

Как-то раз я наткнулся на картину Рене Магритта – ту, где зеркала и затылки, – и увидел в ней себя. Странное ощущение: все эти головы, отвернувшиеся от меня, смотрят куда-то в будущее. Казалось, время потекло вспять. Я бродил, задавая себе вопросы вроде: а вдруг мы все уже умерли и теперь возвращаемся обратно в утробу?

Капитан Майкл Витте сделал мне дружеское предупреждение, хотя это было не совсем предупреждение. Скорее добрый совет: уймись.

Наконец мое наказание закончилось; наша часть стояла в Уилтшире, и в одни из выходных я поехал автостопом в Пьюси. Выдалась чудесная суббота, в деревне было тихо. Я побродил по улочкам и выпил пару пинт в пабе под названием «Ловцы луны» (Moonrakers). В этом пабе меня накрыло странное чувство узнавания – что-то вроде дежавю.

Я не имею ни малейшего понятия о том, какие механизмы в мозгу запускают подобные ощущения, но мне и вправду казалось, будто я здесь уже бывал, будто я жил в этой тихой деревушке в какое-то иное время. Местный фольклор приписывает жителям Уилтшира этакую наивную простоватость. Название паба происходит от истории двух фермеров, которые после загула в городе, пьяные в стельку и еле держась на ногах, увидели отражение луны в деревенском пруду и вознамерились спасти тонущее светило – выгрести ее граблями на сушу.

Было в военной службе