Мы справились, парень: Мемуары - Энтони Хопкинс

каких обстоятельствах зрители не должны раскрывать концовку фильма. Ослушавшихся ждет ужасная кара. Нечто совершенно невообразимое». После начала сеанса в зал никого не пускали. Повсюду висели таблички с фотографиями режиссера и надписями в духе: «Если не умеете держать язык за зубами, после просмотра "Психо" держитесь от людей подальше».

Гениальный рекламный трюк – и придумать такое мог только Хичкок.

В тот воскресный вечер судьба явно была ко мне благосклонна: я купил билет, даже не постояв в очереди. Терпеливо ждал у дверей кинотеатра – их охраняли, пока не закончится предыдущий сеанс. Изнутри доносились приглушенные звуки. Шепот и смех, потом тишина, а следом – истошные вопли.

Прошло еще пять минут. Двери распахнулись. Зрители повалили наружу, и смех их граничил с истерикой. Это был один из самых потрясающих фильмов ужасов в истории кино. Настоящий кошмар. Хичкок обладал сверхъестественным чутьем на страхи человеческого подсознания. Чудовище, поджидающее нас на верхней ступеньке лестницы. Липкое чувство тревоги, таящееся в темных закоулках нашей жизни.

После фильма я вернулся в свое жилье – мрачный эдвардианский дом. В прихожей было темно и сумрачно. Лестница наверх выглядела зловеще. Не поджидает ли меня там, наверху, Норман Бейтс с огромным тесаком в руке?

Утром в понедельник я явился в Library Theatre – мне велели быть в кабинете заведующего сценой ровно в 8:30. Помощников завсцены было четверо. А самим заведующим оказался Джон Франклин-Роббинс – он же ведущий актер труппы. Мне показалось, он похож на птицу. Ничего обидного я в виду не имел. Просто у меня была привычка искать в людях сходство с животными, и этот человек напомнил мне тощего стервятника, восседающего на насесте.

В кабинете Человека-птицы нам прочитали лекцию о дисциплине и правилах поведения. Это называлось постановочным протоколом. Нам категорически запрещалось обращаться к актерам по именам – только «мистер» или «мисс». И не дай нам бог допустить малейшее нарушение этого самого постановочного протокола.

Все это до боли напоминало армию. Должно быть, я совсем спятил, раз возомнил, будто смогу стать актером. Какой-то крошечный микроб, угнездившийся в извилинах моего мозга, внушил мне, что актерской игрой можно зарабатывать на жизнь.

Первым моим порывом после этой лекции было дать деру. В голове промелькнул образ отца, моего старика. Он бы поднял все это на смех. Считал, что и от пессимизма, и от оптимизма проку никакого. И тому и другому не мешало бы дать в глаз.

Первым спектаклем стал «Человек» по пьесе американского драматурга Мела Динелли. К моему величайшему изумлению, Дэвид Скейс дал мне роль мальчика-посыльного по имени Даг. Джон Франклин-Роббинс играл главную роль – психопата-убийцу.

Следующим был «Говоря о веревке» Брендана Биэна. Мне досталась роль Миксера – тюремного громилы. В одной из сцен я должен был подраться с партнером и повалить его на землю. Потом в «Как вам это понравится» я играл Шарля, опытного придворного борца. Обе роли я провалил, потому что так и не освоил сценический бой – вместо него я устраивал настоящий.

– Ты чуть не угробил бедного парня! – выговорил мне Скейс как-то вечером, после того как я швырнул своего партнера через всю сцену. – Мощь в тебе есть, но ты совершенно себя не контролируешь, а это опасно.

Наступили новогодние праздники. Миссис Хейл приготовила мне роскошный рождественский обед.

– Ешь давай, тебе силы нужны, – приговаривала она.

На горизонте маячил новый год.

Однажды в пятницу вечером мне передали, что после спектакля я должен явиться к мистеру Скейсу.

Ничего хорошего это не сулило. Во мне тут же включился привычный режим непробиваемой отрешенности. Я понимал, что дело дрянь. Ну и что? Подумаешь! Ничто не могло пробить мою броню.

После поклонов я отправился в кабинет художественного руководителя. Когда я вошел, Скейс поднялся из-за стола.

– Извини, но мне придется с тобой попрощаться, – сказал он.

– Ладно, – ответил я.

– Просто «ладно»?

– Да, я понимаю.

Скейса это скорее позабавило. Он считал меня чудаком.

– И это все, что ты можешь сказать? Просто «ладно»?

– Ну да. А что мне еще сказать?

На меня накатила апатия, привычное оцепенение. Что я мог ему ответить?

– Я тебя увольняю, потому что ты, судя по всему, не вполне понимаешь, что делаешь. У тебя мощная энергетика на сцене – это плюс, но техники – ноль. Ты опасен. Ты мог покалечить бедолагу Джона в той сцене из «Веревки», а в сцене борьбы в этом спектакле ты чуть Рику шею не свернул! Ты ведь тот еще громила, да? Вечно нарываешься на неприятности?

– Я не ищу неприятностей, – возразил я.

– Вот и хорошо, – ответил мистер Скейс. – Я думаю, все дело в нехватке опыта. Тебе надо поступить в одну из этих шикарных лондонских театральных школ – RADA, LAMDA, что-нибудь в этом духе.

Я кивнул.

– Ладно.

– Обучение и дисциплина. Как знать, может, однажды мы еще поработаем вместе. Задатки у тебя есть, это я вижу, но сейчас ты просто не готов. Идет?

– Спасибо, мистер Скейс, – сказал я. – Извините за проблемы.

Он кивнул – то ли сбитый с толку, то ли просто забавляясь поведением юного задиры из Южного Уэльса.

– Ладно. Мистер Метерлинк? Послушай моего совета. Поступай в театральный колледж. Все у тебя будет хорошо. Из тебя может выйти неплохой актер. Без обид?

– Без обид.

Он обнял меня. Это было странно. В те времена мужчины редко обнимались, только жали руки. Обниматься? Да ни за что.

В тот же пятничный вечер я расплатился с миссис Хейл за жилье – оставил деньги в конверте с запиской, в которой поблагодарил ее за гостеприимство и сообщил, что уезжаю из Манчестера.

Сложив свои немногочисленные пожитки в маленький чемодан, в субботу вечером, отыграв последний спектакль «Как вам это понравится», я снова ушел, не забрав свое жалованье за последнюю неделю. Мне не нужны были их дурацкие деньги. Я не хотел быть у них в долгу. Попрощался с Шарлем-борцом, не стал выходить на поклоны, никому ничего не сказал, накинул пальто, подхватил чемодан, выскользнул через служебную дверь и рванул на вокзал. Шел дождь.

А дальше?

Я понятия не имел, куда еду. Чувствовал себя беглым каторжником. Мне нравилась эта мысль – быть в бегах; она дарила пьянящее чувство свободы.

На станции голос из громкоговорителя объявил: «Поезд до Ноттингема отправляется с третьей платформы через 20 минут».

Та ночь запомнилась мне как роль в кино. Я – беглый заключенный. Им меня не поймать. Ни за что. Я купил билет в один конец до Ноттингема, и через 20 минут поезд уже мчался под свист гудка без остановок, увозя меня в другой город. При себе – чемодан с кое-какой одеждой и £10 в кармане. Очередное приключение.

Мне не хотелось, чтобы в Уэльсе узнали. Я пытался решить, как быть дальше. Я не мог вернуться к родителям. Они бы меня