Мы справились, парень: Мемуары - Энтони Хопкинс

Типичный бодрый англичанин – «восхитительно» и все в таком духе. Из темноты появилась та самая женщина и тоже выразила одобрение. Ее звали Джудит Гик. Она преподавала в академии. Высокая, эффектная – настоящая дива из театрального мира Вест-Энда.

– Браво, – сказала она. – Было прямо жутковато.

Я оставил директору свои данные.

– Решение мы пришлем по почте, – сказал он.

В целом все выглядело обнадеживающе. Может, ветер и вправду переменился. Меня ведь не выставили за дверь. Но червячок сомнения по-прежнему копошился где-то на задворках сознания. Что ж, пора выпить пива в Marlborough Arms.

Паб был забит до отказа – дым, гул, обедающие клерки из соседних контор. Я узнал актера, который читал «Генриха V». Он стоял у перегородки, разделявшей паб на лаунж и основной зал. Осмелев, я похвалил его игру. Он поблагодарил. Звали его Джеффри Хатчингс. К нам подошел еще один молодой человек и представился: Алекс Генри, из Лидса, графство Йоркшир. Трое абитуриентов, полных надежд. Нализались мы изрядно.

Потом мы с Алексом за неимением лучшей идеи отправились в кинотеатр Pavilion на Пиккадилли – на какой-то дурацкий британский фарс «Ночь, когда нам досталась птица»[21]. Когда фильм закончился, Алекс пожелал мне удачи, и мы разошлись.

Я не сел на поезд до Уэльса. Вместо этого я устроился на парковой скамейке недалеко от Эджвер-роуд. Что-то неуловимо изменилось. Тот противный скрипучий голосок в голове, твердивший, что я ни на что не годен, наконец-то затих. Уж не знаю, что помогло – то ли выпитое пиво, то ли директорское «Восхитительно». Как бы то ни было, на той жесткой скамейке посреди города я проспал всю ночь как убитый.

Глава 9

Бродяга

Суббота, сентябрь, вторая половина дня, Grand Hotel.

Мы с дедом Йейтсом сидели в баре и пили – не за стойкой, а там, где публика поприличнее. Мне сравнялось 23. Я был молод и беспечен. Равнодушен ко всему. Меня ждали важные дела. Какие именно – бог весть, но в 23 года все кажется невероятно важным.

Мне было не по себе: я знал, что дед Йейтс болен. Я видел его осунувшееся лицо. Я знал, что он умрет; я это чувствовал. И сказал, что мне пора.

– Куда торопишься-то? – спросил он.

– Завтра уезжаю в Лондон.

– Да, знаю. Идешь в колледж, да?

Я разозлился.

– Это не колледж. Это RADA. Королевская академия драматического искусства.

– Прости. Конечно, RADA. Но, может, зайдешь ко мне? У меня отличная лондонская пикша.

Он подхватил хозяйственную сумку с соседнего табурета.

– Только что купил. Свежайшая. Подумал, тебе захочется – перед отъездом-то.

Дед как он есть – вечно талдычит про свою любимую лондонскую пикшу. Подмигивает, тычет в бок, сыплет байками о старых добрых временах. Вылитый Джо Гарджери из «Больших надежд»: «Все будет чудесно, Пип, дружище!»

Но у меня были более важные дела. Я вырос из этой детской чепухи. Зачем он со мной как с маленьким?

– Нет, мне надо бежать.

– Бабуля хотела тебе кое-что передать.

– Не могу. Надо бежать. Я же сказал.

Его это обидело.

– Ладно. Раз надо – значит надо.

Мы вышли из бара. На тротуаре у поворота на Оквуд-лейн он спросил еще раз:

– Точно не хочешь зайти? Бабуля хотела тебе кое-что передать.

Нет. Мне нужно было от него сбежать. Убраться куда подальше. Он посмотрел на меня, улыбнулся и пожал плечами.

– Ладно. Раз надо – так надо. Ну, бывай. Пиши хоть иногда.

Он протянул руку – костлявую, слабую. Я почувствовал, как он вложил мне в ладонь – вдавил в нее – какую-то бумажку. Десять шиллингов.

– Спасибо, – сказал я, думая только об одном: хоть бы он опять не завел про пикшу.

– Ну что ж, ступай. Удачи в колледже. Выпей за мое здоровье.

– Спасибо, – сказал я. – Спасибо за деньги.

Я зашагал прочь, к кинотеатру Plaza. Какое облегчение. Я обернулся и увидел его – моего немощного старого деда, застывшего на тротуаре. Он стоял с хозяйственной сумкой, из которой торчала эта дурацкая свежая пикша. Помахал мне. Я махнул в ответ. Меня ждали важные дела.

Больше я его не видел. Через несколько недель он умер. Рак легких.

Когда отец сообщил мне по телефону, я не мог вздохнуть. Пришлось наглухо перекрыть все чувства. Ни слез. Ни горя. Ничего. Слишком много боли. Когда тебе 23, на всё это нет времени.

Мать считала, что я стал для него заменой младшей дочери Дженни.

Как-то в детстве я сказал ему, что хочу стать бродягой. Он рассмеялся: «Бродягой? А почему бы и нет? Всего-то и нужно – нож да веревка. Иди на все четыре стороны. И улыбайся почаще».

В фильме «Нежное милосердие»[22] бродяга скитается по бескрайним пустынным равнинам Техаса. Он горький пьяница, конченый человек. Две ночи проводит в придорожном мотеле при заправке, там же ввязывается в драку. Наутро просит хозяйку, молодую вдову, дать ему какую-нибудь работу за пару долларов. Обещает не пить. Вдова соглашается, и он понемногу начинает обживаться. У нее маленький сын Сонни. Муж погиб во Вьетнаме. Бродяга работает, к выпивке не притрагивается и через какое-то время женится на той самой вдове. Все вроде бы налаживается – пока не случается беда. Его 18-летняя дочь от первого брака погибает в автокатастрофе на севере Луизианы.

Ближе к финалу фильма есть одна сцена. Он работает граблями. Женщина – его новая жена – спрашивает, все ли нормально. А он не может понять, почему у него – никчемного бродяги, пьяницы, от которого одни проблемы, – все наладилось, а его невинная дочь погибла? Почему? Почему? Ответа нет. Великий актер Роберт Дюваль играет эту сцену с разрывающей сердце простотой: «Понимаешь, я не доверяю счастью. Никогда не доверял и доверять не собираюсь».

Я часто думаю: почему я ушел в тот субботний день? Я ведь знал, что мой дед – самый добрый человек из всех, кого я знал, – умирает. Но я ушел. Я не мог вынести горя. Запер его внутри на замок. Зачем вообще к кому-то привязываться? Все равно это всегда кончается слезами.

В том же месяце, в сентябре 1961-го, я стал студентом RADA. Первые дни были полны неразберихи. Нужно было ходить на занятия – дисциплины назывались «психология движения», «голос и речь» и так далее. Я учился фехтовать и танцевать, мне ставили дикцию. Я таскал с собой по всему Лондону «Мою жизнь в искусстве»[23] Станиславского как Библию.

Система Станиславского, которую он разработал в начале века, требовала от актера искать внутренние мотивы для выполнения конкретной задачи. Руководствуясь этой системой, мы, актеры, должны были копаться в собственных воспоминаниях и задавать себе семь вопросов о каждом персонаже. Кто я? Где я? Когда это происходит? Чего я хочу? Почему