Мы справились, парень: Мемуары - Энтони Хопкинс

это прошло мимо меня, как в тумане. Это было время свободной любви, коротких юбок и политических маршей, время, когда Соединенное Королевство стремительно – и вопреки всему – превращалось в самое модное место на земле. Веселье, веселье и еще раз веселье. А я не уловил ни проблеска этого праздника, хоть до него было рукой подать. С тем же успехом все это могло происходить на Луне.

Мне нравилось просто слоняться по городу. Эджвер-роуд. Марбл-Арч. Гайд-парк. Напротив отеля Dorchester в Мейфэре, где обычно останавливались Бертон и Тейлор[27], стояла парковая скамейка. Я садился на нее и представлял, как вхожу через вращающуюся дверь.

«Ключ, пожалуйста, – говорил я мысленно. – Однажды, – думал я, – в один прекрасный день».

На всю эту возню со свободной любовью у меня не было времени. Я предпочитал общество мелких лавочников. Был там такой Джорджи Деннис – кокни до мозга костей, явно родившийся в пределах слышимости колоколов церкви Сент-Мэри-ле-Боу на лондонской Чипсайд. У Джорджа был свой цветочный магазинчик на Ватерлоо-роуд, напротив театра Old Vic. Я частенько к нему заглядывал, и он поил меня чаем.

Как-то раз Джордж рассказал мне историю про Ричарда Бертона – тех времен, когда тот играл Гамлета.

– Да-да, мне его прям жалко становилось, – говорил Джордж. – Сделаю ему, бывало, чайку хорошего и бутерброд с сыром, здоровый такой. Спрашиваю, мол, с деньгами-то у тебя как? Я б ему и пару фунтов подкинул, чего уж там. И вот однажды Ричард мне и говорит: «Слышь, Джорджи, дай-ка я тебе кой-чего покажу». Выводит меня за дверь и показывает через дорогу, на Old Vic. «Вишь серый Jag, Джорджи? Вон там? Моя красавица. Пять тыщ за нее отвалил. Как-нить прокачу тебя с ветерком». До чего ж приятный был человек. А теперь живет с этой, как ее там?.. Как ее звать-то?

– Элизабет Тейлор.

– Во, точняк. Хотя, знаешь, мне нравилась Сибил, первая его жена. До чего ж приятная была. До чего ж приятная. А нынче у них у всех – трах-бах и до скорого. Это Голливуд его попортил. Вот так оно теперь-то. Эти новые ребята, The Beatles там всякие… Девки визжат. Моя покойная мамаша в гробу бы перевернулась.

Я снимал квартирку на Рэндольф-Террас. Тридцать шиллингов в неделю. Последний этаж. Голые стены, спартанский минимум. Мне нравилось. Газовый камин, крохотный закуток под кухню. Правда, я никогда не готовил. Завтракал где-нибудь неподалеку от Old Vic. И пока вокруг меня стиляги гоняли на своих мотороллерах Vespa, парни щеголяли в костюмах на заказ, девчонки – в мини-юбках и сапожках, я заявлялся в театр в промокших ботинках и отсыревшей одежде. Дешевый пиджак, вельветовые штаны, галстук из Marks & Spencer, белая нейлоновая рубашка. Во мне не было ни грамма шика.

Подружек я время от времени заводил. Но ничего серьезного – сошлись и разбежались. Даже имен их не помню. Первой настоящей любовью стала однокурсница из RADA, родом из Спокана, штат Вашингтон. Само название этого города звучало для меня тогда экзотически – как тропический курорт: Спо-кан, Ва-шинг-тон. С тем же успехом это мог быть Эльдорадо. В 1962-м мы встречались полгода, потом она уехала домой на рождественские каникулы, а когда вернулась – бросила меня. Мне было 25, и я решил: все, больше никого не полюблю. Слишком больно.

Я воображал себя Аланом Лэддом из «Шейна» – вестерна, вышедшего за несколько лет до того. Герой уезжает верхом в вайомингскую пустыню, а мальчишка кричит ему вслед: «Вернись, Шейн!» Я возвращаться не собирался. Я поклялся, что отныне буду сам по себе, в гордом одиночестве на просторах бескрайнего, пустынного Запада.

Я с головой ушел в учебу. Научился играть наперекор тексту – произносить грустный монолог с легким оптимизмом или придавать вес ничего не значащим репликам. Сбавить обороты всегда успеешь, а вот почувствовать свой диапазон – полезно. И я уверовал: все должно быть мощным и полнокровным. Никакого бормотания под нос. Просто бей наотмашь. Потом, если захочешь, смягчишь. Актерская игра – это процесс отсечения, обнажения, поиска и отбрасывания лишнего. Начинаешь на пике – и постепенно счищаешь шелуху, выдираешь сорняки, пока не доберешься до той обнаженной сути, которая кажется единственно верной.

В RADA некоторое время преподавали два великих педагога – шведский танцовщик Ят Мальмгрен и Кристофер Феттес, родившийся в Эдинбургском замке. Впоследствии они основали Лондонский драматический центр. От них я узнал о теории движения, которую Михаил Чехов называл концепцией психологического жеста: она опиралась на идеи Рудольфа Лабана[28] и Станиславского. Суть была в том, чтобы найти движение, позволяющее воплотить персонажа, например ссутулиться, чтобы передать уход в глухую защиту, или, наоборот, выпятить грудь, демонстрируя уверенность.

Мальмгрен и Феттес были не самыми добродушными преподавателями. Настоящие надсмотрщики, беспощадные в своей критике – могли запросто разнести тебя в пух и прах. Но меня к ним тянуло. Я впитывал их технику молниеносно. Кажется, в то время я был единственным студентом, желающим ее впитывать. RADA была классической академией, зацикленной на идеальной технике, и многие студенты считали все эти психологические штучки полным бредом. А я, наоборот, начал внимательнее прислушиваться к собственным ощущениям – прошлым и настоящим – и следить за тем, как движется мое тело.

Когда я поступил в RADA, мне с ходу поставили диагноз «тяжелое движение» – так это у них называлось. Двигался я соответственно – ни дать ни взять валлийский регбист. Ят сказал – с сильным шведским акцентом, из-за которого любой его совет звучал как медицинский вердикт:

– Тебе надо вырабатывать более интровертную нервную систему. Иначе станешь экстравертом, а это очень скучно.

Я подумал: «Что за хрень он несет?» Но постепенно начал развивать в себе внутреннюю тишину и самоощущение – то, что он и призывал нас выносить на сцену.

Погружение в сценарий напоминало мне перебор камней на булыжной мостовой: поднять один, изучить, положить точно на место. И только потом окинуть взглядом всю дорогу, уже зная каждый ее дюйм. Лишь тогда ты пройдешь по этому маршруту в любую погоду, даже с закрытыми глазами.

* * *

Байки того старикана из пансиона о Второй мировой всколыхнули во мне детские воспоминания об этой, как он выразился, «заварушке».

В июне 1944-го – то было идиллическое лето, полное звуков и палящего зноя, – недалеко от нас, в замке Маргам, расквартировали американских офицеров; они готовились к высадке в Нормандии. Их пятнистые машины то и дело с ревом проносились мимо нашего школьного двора. Как-то утром мы, дети, играли на улице возле школы, и солдат из проезжавшего грузовика что-то нам крикнул. Он швырнул во двор бумажный сверток, но на площадке дежурила мисс Хамфрис, учительница четвертого класса, и она успела его перехватить. Мы так и не узнали, что было внутри – скорее всего, жвачка