Мы справились, парень: Мемуары - Энтони Хопкинс

они такие, я наблюдал за ними и прислушивался к их гнусавым актерским голосам. Роберт Лэнг скользнул по мне взглядом. Я ответил ему слегка смягченной версией своей коронной непробиваемой отрешенности. Он отвернулся, посмотрел в чашку с кофе, нахмурился и снова уставился на меня.

– А вы что здесь делаете? – спросил он, было видно, что он силится вспомнить, где мы виделись.

Пара его спутников подняли головы, чтобы посмотреть, к кому он обращается. Окинули меня беглым взглядом и вернулись к своей трескотне.

Лицо мистера Лэнга не выражало ни тени радушия, но я был поражен уже тем, что он вообще меня вспомнил – и это спустя четыре года! Я ведь был всего-навсего младшим помощником заведующего сценой. А младших помощников, как известно, должно быть видно, но не слышно.

Я встал из-за стола и на выходе из ресторана задержался у их столика:

– Рад вас видеть, мистер Лэнг. Мы работали в турне Совета по делам искусств в 1957-м.

– Да, я помню. А почему вы здесь? Присоединяетесь к нашей труппе?

– Да. Ну… то есть я не знаю, может быть. Я ищу работу. Но… в целом да.

Мистер Лэнг выглядел одновременно озадаченным и удивленным. Он перевел взгляд на мой чемодан.

– Звучит как-то туманно. И «да», и «нет», и «может быть». У нас сегодня репетиция. В воскресенье, представьте себе.

– Спасибо, мистер Лэнг, – сказал я, хотя понятия не имел, за что его благодарю.

И только я собрался ретироваться из этой тесной забегаловки, как Лэнг задал еще один вопрос.

– Только приехали в Ноттингем?

– Да так, просто проездом, – бросил я небрежно.

– Вот как? Просто проездом? Ясно.

Одна из женщин смерила меня оценивающим взглядом и усмехнулась. Или скорее ухмыльнулась.

– Не жарковато в таком толстенном пальто? – спросила она.

Я пожал плечами.

– А что в чемодане? – спросила она.

– Он тут просто проездом, – съязвил мистер Лэнг.

– О, правда? Проездом, значит. Очаровательно.

Я в красках представил, как переворачиваю их столик, но благоразумно решил не устраивать погром.

– Еще увидимся, – сказал я.

А потом улыбнулся и удалился, обойдясь без членовредительства.

Выйдя на улицу, я понял, что не знаю, куда податься. Я стоял перед унылой забегаловкой Wimpy теплым воскресным днем 1961 года – медленно запекаясь в своем недоофицерском пальто, прожженном сигаретами, сжимая чемодан со всем своим богатством, один в незнакомом северном городе, – и осознавал, что человек-то я, по всей видимости, пропащий.

– Ну и куда ты теперь, герой? – раздался женский голос.

Я вздрогнул от неожиданности.

– Эй! С тобой все нормально?

Я обернулся – рядом со мной на пустынном тротуаре стояла та самая ухмыляющаяся дамочка, которая допытывалась, что у меня в чемодане.

– Да, спасибо, – ответил я. – Все хорошо. А у вас?

– Роберт сказал, как тебя зовут. Энтони? Тебя ведь так зовут?

– Да. Энтони. Все верно, Энтони.

– Просто Энтони?

– Да. То есть Хопкинс. Энтони Хопкинс.

– И ты тут «просто проездом»? Так?

– Я надеюсь найти работу. Где-нибудь. Был в Манчестере, а потом подумал – почему бы не заглянуть в Ноттингем.

С чего вдруг такой допрос? Я что, в розыске? Я подхватил чемодан.

– Мне, пожалуй, пора, – сказал я. – Приятно было познакомиться.

Но она не унималась.

– Тебе есть где жить?

– Нет. Но я поищу. Посмотрю объявления в местных газетах. Что-нибудь да подвернется. Ладно, я пойду.

Она легонько дернула меня за рукав пальто.

– Послушай, Энтони… это, конечно, меня не касается, но мне кажется, ты сам не понимаешь, что творишь. Уж извини, что сую нос не в свое дело.

Тут она, конечно, попала в точку.

Следующий вопрос:

– Ты актер?

– Ну, что-то вроде того. У меня есть профсоюзная карточка Equity[16], – ответил я.

– «Что-то вроде того?» С карточкой Equity? Ясно. Работу ищешь, верно?

Я полез во внутренний карман пиджака за карточкой.

– Можешь не показывать, – остановила она меня. – Верю. Но работу ты ищешь. Я права?

– Пожалуй, да, – ответил я. – Вот только не знаю, с чего начать.

– Понятно, – кивнула она, явно не собираясь отступать. – Пожалуй, ищешь, но понятия не имеешь, с чего начать.

Что это у нее на лице – усмешка или улыбка? И с какой стати она повторяет за мной каждое слово, будто перед ней безнадежный идиот?

– Нет. Просто подумал – приеду в Ноттингем, осмотрюсь…

Она помолчала, внимательно глядя на меня. А потом снова улыбнулась – но на этот раз по-доброму.

– Меня зовут Бет. – Она протянула мне руку. – А теперь слушай внимательно, Энтони. Я завсценой в Королевском театре[17]. Я знаю, что в Nottingham Playhouse сейчас позарез нужны руки – там ищут еще одного помощника завсценой. Понимаешь? Хорошо. Иди к служебному входу, найди вахтера Фрэнка и попроси его позвать Роя Баттерсби. Рой сейчас ставит «Мальчика Уинслоу»[18]. Скажи Фрэнку, что тебя прислала Бет из Королевского театра. Рой наверняка в мастерской – они там собирают декорации.

Я слушал очень внимательно. Но Бет решила убедиться, что до меня дошло.

– А теперь повтори, что я тебе сказала.

– Сказать Фрэнку, что Бет из Королевского театра прислала меня к Рэю Баттерсби.

– Не Рэю. Рою. Рой Баттерсби. Рой.

Она написала имя на клочке бумаги и вручила его мне.

Я поблагодарил ее, подхватил чемодан и поплелся обратно в Nottingham Playhouse.

Меня представили режиссеру – Рою Баттерсби. Он задал мне несколько вопросов и, уж не знаю почему, взял на должность помощника завсценой, а заодно дал роль брата в «Мальчике Уинслоу».

Помимо меня, помощниками завсценой были Рой Марсден и Валери Блэнд. Рой только-только окончил Королевскую академию драматического искусства, более известную как RADA[19]. Помощник режиссера Джанет спросила, где я остановился. Я признался, что пока нигде. Она поинтересовалась у Роя Марсдена, нет ли свободных комнат в его пансионе. Тот ответил, что да, в их доме как раз одна пустует.

И вот так – благодаря доброте женщины, которую я больше ни разу не видел, – у меня появились и работа, и крыша над головой.

Репетиции «Мальчика Уинслоу» начались через несколько дней. Затем мы отправились в автобусный тур по колледжам и школам. На сцене самого Nottingham Playhouse мы отыграли всего неделю.

Как-то раз Рой Марсден ни с того ни с сего поинтересовался, учился ли я где-нибудь актерскому мастерству. Я не понял, к чему он клонит. Тогда он спросил, слышал ли я что-нибудь о RADA.

– Нет, – ответил я.

– Я так и думал.

Он не стал миндальничать и рубанул с плеча. Прямо сказал, что я абсолютно неорганизован и выгляжу так, будто понятия не имею, что делаю на сцене. К тому моменту я уже привычно ушел в себя. Хуже всего была именно эта тревожная пустота – чувство, будто меня там, на сцене, попросту не существует. Я завяз. А для актера это самое гиблое дело.

Уж не знаю почему, но Марсден