Мы справились, парень: Мемуары - Энтони Хопкинс

А потом я вспомнил разговор, который состоялся у меня пару месяцев назад со стариком по имени Стэн – бывшим тюремным надзирателем. Когда мы репетировали «Говоря о веревке», мистер Скейс пригласил его провести для труппы лекцию о смертной казни и о том, как она отражается на остальных заключенных. После лекции мы со Стэном зашли пропустить по паре пинт в паб Tommy Ducks в Манчестере. Он, похоже, проникся ко мне чем-то вроде дедовской заботы, видя, что я совершенно не понимал, что к чему.

Стэн рассказал, что служил в ночной охране манчестерской тюрьмы Strangeways. Когда заключенного наутро ждала виселица, Стэн с напарником проводили всю ночь в его камере. Их обязанностью было утром отвести его на эшафот. В той истории, которую он мне рассказал, приговоренному было 19 лет. Стэн описывал свой ужас, когда смотрел, как парень падает в люк навстречу смерти. Невозмутимая деловитость знаменитого английского палача Альберта Пирпойнта сломала Стэна окончательно.

– Это перевернуло мою жизнь, – сказал Стэн. – Я ведь и сам тогда был еще молод. Думал, все понимаю. Ну, сам знаешь. Но в тот момент, когда этот парень провалился сквозь пол, – вот тогда я и повзрослел.

Слушая Стэна, я вспомнил прекрасный летний день, когда Брайан Мур, светловолосый восьмилетний мальчишка с Маргам-роуд, сообщил мне, что все мы когда-нибудь умрем. Я помню точное место, где услышал эту ошеломительную новость. Мы стояли на углу Бичвуд-роуд и Маргам-роуд. За кирпичной садовой оградой журчал ручей Арналлт.

Незадолго до того одного мальчика раздавило валуном в Маргамском лесу, а другой утонул в омуте Бетси-Пул на Маргамских болотах. Женщины на нашей улице – моя мать, соседки – плакали всякий раз, когда мимо домов к кладбищу проезжал катафалк с маленьким гробиком.

– Умрем? Мы все умрем? – спросил я Брайана Мура.

– Да, – ответил он. – Все умрем.

Эта новость, услышанная теплым летним днем, перевернула мою душу. Мне было четыре года. Невыносимая мысль о том, что все мы в конце концов исчезнем – да что там в конце, в любой момент, – исчезнем внезапно, канем в то самое небытие, из которого явились, словно нас и не было, – обрушилась на меня как молот, как вой банши. Невозможно было поверить, что все великолепие жизни растворится во мраке, но такова реальность.

Стэн сказал, что мне стоит сделать это осознание неминуемой смерти своим источником вдохновения.

– Раз уж ты ушел из дома, то пути назад нет, – сказал он. – Ты в свободном плавании. Назад не повернешь. Ты в большом жадном мире – либо выплывешь, либо пойдешь ко дну. Чего бы ты ни хотел добиться в этой жизни, сынок, тебе нужно просто ухватиться за эту мысль и выложиться на все сто. А если в итоге ничего не выйдет – что ж, не повезло, так тому и быть. Единственное, в чем тебя не постигнет неудача, – это смерть.

Глава 8

Просто проездом

Поезд прибыл в Ноттингем около полуночи. Под вокзальными часами стояли большие стальные молочные бидоны, а за ними обнаружилась скамейка. Я сел и задремал, потом очнулся, потом снова задремал – обрывки каких-то странных снов, – а потом вдруг наступило воскресное утро, 6:15.

Я полистал телефонную книгу в поисках общественной бани. Мне вдруг вспомнилось, что я уже бывал в такой – в Бирмингеме, во время гастролей Совета по делам искусств Уэльса в 1957 году.

Мой дед Йейтс как-то рассказывал мне: «По молодости, еще до знакомства с твоей бабкой, я вкалывал на железной дороге. В городах покрупнее, вроде Суиндона или Рединга, если приезжаешь в субботу вечером, привести себя в порядок можно было разве что в тамошних общественных банях да прачечных. Кусок карболового мыла за пенни – отдраишься, приоденешься, одежду постираешь, а потом в паб: поорать песни под механическое пианино, потанцевать с подружкой… и жизнь хороша! Золотое было время».

Горячая ванна обходилась в пять шиллингов. Оно того стоило – хотелось взбодриться. Общественная баня нашлась недалеко от станции. Она выглядела как привет из Викторианской или Эдвардианской эпохи: стены в белой плитке, латунные трубы. После часа в горячей воде и бритья я чувствовал себя так, будто заново родился. Правда, от едкого мыла щипало глаза, нос и горло – я по ошибке взял карболовое хозяйственное, – но светило солнце, и впереди брезжила надежда.

У меня был экземпляр журнала Contacts – настольная библия любого актера. Там значились все репертуарные театры Британии. (Если ты «работал в репертуарном», это означало, что тебе нужно было выучить пьесу за неделю и всегда быть готовым к двум-трем постановкам одновременно. Сегодня вечером ты статист с копьем у Шекспира, а завтра – сыщик в детективе Агаты Кристи. Мне эта работа подходила как нельзя лучше: текст я схватывал на лету.) Я отметил несколько театральных адресов и выписал имена режиссеров.

Я добрался до Nottingham Playhouse. Театр располагался в треугольном здании на пересечении Голдсмит-стрит и Толбот-стрит. Дверь в фойе была распахнута, но внутри никого не оказалось. Где-то наверху гудели пылесосы. На стенах у кассы висели фотографии актеров труппы с подписанными именами.

На одном из снимков я узнал Роберта Лэнга. Четыре года назад он играл Тони Ламкина в «Ночи ошибок». Господи, те бесконечные гастроли с Советом по делам искусств! Не верилось, что я был частью этого кошмара.

В фойе вошел мужчина. На лице у него было написано что угодно, но только не гостеприимство.

– Что вы тут делаете? Вам чем-то помочь?

– Просто смотрю фотографии, – ответил я.

– Это я вижу. Но касса закрыта, так что вам придется уйти.

– Извините.

Я вышел на улицу. Мужчина запер за мной двери. Где-то вдалеке зазвонили церковные колокола. В моем пальто военного кроя было жарковато, но я гордился этим уловом из манчестерского секонд-хенда. За £5 – просто подарок, даже с парой прожженных сигаретой дыр на правом рукаве.

Я проголодался и решил: самое время пообедать. Побродив по округе, я наткнулся на маленькую забегаловку Wimpy. Зашел и заказал хот-дог – первый и последний хот-дог, который я попытался съесть в своей жизни. Я грыз резиновую сосиску и пытался спланировать свой следующий шаг, но в голове было совершенно пусто – ни идей, ни направления.

Пока я постигал глубины собственной безнадежности, в забегаловку ввалилась шумная театральная компания – три женщины и четверо мужчин. Они заняли столик и расселись вокруг него плотной болтливой кучкой. Двоих мужчин я узнал: актеры Роберт Лэнг и Морган Шеппард.

Стараясь не подавать виду, что мне известно, кто