Мы справились, парень: Мемуары - Энтони Хопкинс

что-то такое, что меня привлекало. Дисциплина и точность. Блужданиям ума там места не оставалось. От тебя требовалось только одно: ты должен быть на построении. Явись – или пеняй на себя.

После двух лет службы, 8 февраля 1960 года, я вылетел на гражданку. Можно было бы, наверное, поныть, что армия оказалась пустой тратой времени, но это не так. Пусть я и не совершил ничего выдающегося на посту помощника старшего писаря Шестнадцатого легкого зенитного полка, но мне нравилась рутинная мертвенность этих дней. Нравилось, что никто ни от кого ничего не ждет – только выполняй приказы. И вот теперь, получив возможность делать что заблагорассудится, я вернулся в Уэльс. Некоторое время поработал у подрядчика на инструментальном складе Сталелитейной компании Уэльса. Работенка была нехитрая: сортировать инструменты и обрезки труб, но я и с ней не справился, и меня попросили на выход. И снова я ушел, даже не забрав жалованье за последнюю неделю.

А что я еще умел делать? Играть на сцене? Звучало как-то нелепо. Идея зарабатывать этим на жизнь казалась мне абсурдом. И тем не менее. Возможно, именно актерство станет моим спасением, выходом из тупика. Я страстно хотел стать кем-то другим. Я сел на поезд до Бристоля – посмотреть на тамошний Old Vic, а может, и попроситься на работу.

* * *

Стоя у касс театра Old Vic, я разглядывал фотографии актеров в сценах из текущего спектакля – «Королева и мятежники» Уго Бетти. Все они выглядели как настоящие профессионалы: глубокие, серьезные, полностью владеющие собой. Я зашел в фойе и заглянул в зрительный зал. Там шла репетиция: какая-то женщина на сцене произносила страстный монолог.

Ко мне подошел мужчина. Одет он был театрально – темно-зеленая рубашка и желтый галстук-бабочка.

– Праздно шатаемся? – спросил он.

– Шатаюсь? Нет, я ищу работу. Актером.

– Вы, должно быть, не в своем уме. Нельзя просто так заявиться с улицы и попросить работу. У вас есть хоть какой-то опыт?

– В 1957 году я ездил на гастроли от Совета по делам искусств Уэльса с Колином Дживонзом и Пэт Хили.

Он дал мне пару советов и порекомендовал разослать письма театральным режиссерам. На клочке бумаги он набросал: Манчестер – Library Theatre. Nottingham Playhouse. Пожелал удачи.

Я последовал его совету и написал в несколько театральных трупп. Я брел на ощупь по нехоженой пустыне, но, к моему изумлению, мне ответил некий Дэвид Скейс, художественный руководитель Library Theatre в Манчестере. Меня приглашали на прослушивание в Лондон на следующей неделе.

* * *

И вот я в самом центре столицы, неподалеку от Кембридж-Серкус. В театре уже толпились другие актеры. Через час меня позвали за кулисы. Молодая женщина вышла на сцену и назвала мое имя кому-то в зрительном зале.

Из темноты раздался голос:

– Хорошо, выпускай.

Я вышел на сцену. Зал тонул во мраке. Ко мне навстречу вышел мужчина. Это был Дэвид Скейс.

Личностью он был незаурядной – здоровенный детина, бывший моряк торгового флота. Было в нем что-то располагающее, но при этом сугубо деловое. Он походил на боксера: жесткий и прямолинейный. Курил как паровоз, делая глубокие, жадные затяжки, наполнявшие легкие никотином и дымом. Казалось, ему плевать на все на свете. Никаких тебе театральных замашек и претензий. Это подкупало.

Он подошел к краю сцены, представился, крепко пожал руку.

Для прослушивания я выбрал отрывок из пьесы Мориса Метерлинка «Монна Ванна». Режиссер, похоже, впечатлился – не столько мной, сколько выбором пьесы.

– Монна – кто? – рассмеялся он.

– «Монна Ванна» Мориса Метерлинка, – ответил я. – Поэта-символиста.

Мистер Скейс усмехнулся.

– А, символист. Ну ладно. Раз вы так говорите. Хорошо. Начинайте, когда будете готовы.

Он вернулся на свое место и стал ждать, когда я начну. Я вышел на середину сцены, несколько раз глубоко вздохнул и произнес вступительный монолог. Тем временем в голове не унимался внутренний голос: «Кем ты себя возомнил? Брось это дело». Заткнуть его я не смог, но монолог отбарабанил – со всем доступным мне пылом и размахом заправского провинциального трагика.

Я погружал свой взор как будто бы в прохладу волн, и выходил он из воды, пронизан лучами прямодушья и доверья… Казалось мне, что люди изменились, что я до сей поры в них ошибался… А главное, я изменился сам. Как будто неожиданно я вышел из долговременного заключенья, как будто бы все двери распахнулись, и рухнули решетки под напором цветов и листьев, и распались камни, и неоглядная открылась даль, и в душу хлынул чистый воздух утра, овеяв, опахнув мою любовь…[15]

Не могу сказать, почему я выбрал именно эту пьесу и именно этот монолог.

В зале повисла короткая тишина. Щелкнула зажигалка, и режиссер, втянув в себя клубы дыма – словно дракон на обратной перемотке, – вернулся к краю сцены. Посмотрел на меня. Кивнул.

– Ну что ж. Сойдет. Неплохо. Совсем неплохо. Метерлинк? Символист? Он ведь символист?

– Бельгийский символист. Еще он написал «Синюю птицу».

– Надо запомнить, – сказал он. – Как вас зовут, напомните? Энтони? Из Уэльса, верно? Как Ричард Бертон. Ну ладно. Да. Хорошо. Мы с вами свяжемся. Ваши данные у нас есть, адрес и прочее. Ну, ступайте, мистер Метерлинк.

Дэвид Скейс оказался одним из самых добросердечных людей, которых я встречал в жизни. Рядом с ним я почувствовал уверенность в себе. Но внутренний голос не унимался. Я сел на ближайший поезд из Паддингтона и уехал обратно в Порт-Толбот.

Прошло две недели. А потом по почте пришла короткая записка. Под ней стояла подпись Дэвида Скейса. Да. Меня взяли помощником заведующего сценой с правом изредка выходить на сцену в эпизодах.

* * *

Я приехал в Манчестер в сентябре, холодным воскресным днем. Мне предстояло жить в Уитеншо, милях в шести от центра города.

До Уитеншо я добирался на двухэтажном автобусе. Мой отец как в воду глядел: я и впрямь далеко уехал на двухэтажном автобусе. Мы отъехали от станции, пересекли Пикадилли – центральную площадь Манчестера, – и тут я увидел огромную афишу «Психо». Я слышал краем уха, что это жутко страшное кино.

Спустя 45 минут я был в Уитеншо. Хозяйка высокого темного дома, миссис Хейл, оказалась типичной добродушной манчестерской леди с седыми волосами. Она проводила меня в комнату. Жить предстояло с долговязым парнем по имени Эдриан Толбот – он тоже был помощником заведующего сценой. Мы поздоровались, перекинулись парой слов. А потом в голове у меня щелкнуло: «Психо!» – и я рванул обратно в Манчестер смотреть фильм.

В фойе кинотеатра стояла картонная фигура великого Альфреда Хичкока в полный рост. Из динамиков по кругу звучала запись – бархатный голос Хичкока, пропитанный его фирменным высокомерием: «Добрый вечер. С вами говорит Альфред Хичкок». Далее мистер Хичкок невозмутимо оглашал предупреждение: «Ни при