Мы справились, парень: Мемуары - Энтони Хопкинс

Но я все же умудрился кое-как одолеть двухлетний курс. Итоговые характеристики от тех немногих преподавателей, что у нас были, звучали сдержанно-обнадеживающе. Их вердикт гласил: потенциал есть, но нужно работать над техникой. Техника. Техника. Техника. Я пытался понять, но никак не мог взять в толк, что же это вообще такое. Главным кумиром для большинства актеров тогда был покойный Джеймс Дин. Все хотели быть похожими на него.

В 1957 году колледж поставил два спектакля. В «Кровавой свадьбе» Федерико Гарсиа Лорки мне, к моему огромному удивлению, отдали главную роль – Леонардо. Второй постановкой стала пьеса Торнтона Уайлдера «На волосок от гибели», и тут меня ждал еще один сюрприз: я получил роль Генри Антробуса, сына семейства Антробус. Эта пьеса, удостоенная Пулитцеровской премии в 1943 году, исследует человеческую природу, а точнее – парадокс: как люди, наделенные благословенным даром создавать великое искусство и технологии, при этом наделены катастрофической способностью все это уничтожать. Генри воплощал ту самую разрушительную силу.

С этим спектаклем мы гастролировали по Северному Уэльсу, а затем – в театре Ванбру[10] при RADA – Королевской академии драматического искусства в Лондоне. Постановка имела успех. Несколько лондонских критиков написали хвалебные рецензии. Газета The Daily Telegraph посвятила хвалебную статью лично мне. Родители приехали на спектакль. Отец остался доволен, но счел своим долгом в очередной раз предупредить: актерством денег не заработать.

Незадолго до выпуска я посмотрел в бристольском Old Vic «Оглянись во гневе» Джона Осборна. Джимми Портера играл потрясающий актер по имени Питер О’Тул. Он был великолепен. Гений. Я никогда прежде о нем не слышал. В июле 1957 года я окончил Королевский валлийский колледж музыки и драмы, не смея и мечтать, что когда-нибудь сравняюсь с О’Тулом или Ричардом Бертоном, но надеясь получить работу – хоть какую-нибудь работу, лишь бы остаться в деле.

Мне предложили место в гастрольной труппе Совета по делам искусств Уэльса – помощником заведующего сценой с небольшими ролями в придачу. В репертуаре значились две пьесы: «Оглянись во гневе» и «Ночь ошибок»[11]. Помощник заведующего сценой из меня был никудышный. Будучи физически крепким, я отлично справлялся со сменой декораций, таская тяжелые холщовые щиты, но во всем, что касалось простейшей расстановки реквизита на сцене – особенно чего-то бьющегося, – была полная катастрофа. Врожденная криворукость приводила меня в бешенство.

Труппа состояла из 15 человек. Турне по Британии длилось четыре месяца, и это были четыре самых паршивых месяца для гастролей: сентябрь, октябрь, ноябрь и декабрь. Мы тряслись на автобусе из города в город – Хаддерсфилд, Олдем, Уэст-Хартлпул, Уиган, Дерби, Дарем, Ньюкасл. Дождь, туман, промокшие ботинки и одиночество.

В Ньюкасле меня свалил азиатский грипп – пандемия, зародившаяся в Китае и расползшаяся по всей планете. Тогда я и понятия не имел, насколько это опасно, но позже из новостей узнал, что вирус нес реальную угрозу для жизни, и это были вовсе не паникерские слухи. В 1957–1958 годах от этой заразы умерло больше миллиона человек по всему миру. Мне никогда в жизни не было так плохо. Миссис Макмюррей, хозяйка пансиона на Ловейн-стрит, вызвала врача. Его звали доктор Вахида. Он осмотрел меня (температура под 39) и прописал какие-то таблетки. Мне было 19, и организм был крепким. А может, просто повезло. Как бы там ни было, я выжил, хотя после недели голодовки здорово сбросил вес и растерял силу.

Мистер Снит, наш толстый администратор, обвинил меня в симуляции. Вычел зарплату за неделю. Я предъявил ему справку от доктора Вахиды. Но жирдяй Снит все равно не заплатил.

Однако в тот день победу одержал мой верный друг – непробиваемая отрешенность: ни о чем не проси, ничего не жди, ничего не говори, просто смотри в упор.

Сейчас мне смешно, потому что я понимаю: это был ненормальный способ жить – обдавать людей ледяным молчанием в качестве мести. Какой мести? Никто не причинял мне зла. Что со мной было не так?

Ну, что бы там ни было, я рассудил, что пара стаканчиков мне не помешает. Обычно я пил пиво. «Только без фанатизма, – говорил я себе, – ровно столько, чтобы немного расслабиться».

Турне продолжалось до начала декабря. В обеденный перерыв в одном из пабов Мидлсбро – мы приехали накануне вечером и как раз готовились к монтажу декораций для вечернего спектакля – я взял себе виски, который постепенно становился моим любимым блюдом, и устроился в углу у двери. Остальные толпились у стойки, заказывали выпивку и сэндвичи. Джоан Найт, как обычно, была в центре внимания. Фрэнк Данлоп, режиссер, о чем-то разговаривал с Майклом Фрайером, осветителем. Паб гудел – посетители, клерки из соседних зданий. Гул голосов. Грохот музыкального автомата.

Актеры в том турне были сплошь аристократичными снобами. На мой взгляд, они были слишком высоколобыми, к тому же держались своим замкнутым кружком. Сплошные «дорогуша» да «солнышко». Я их на дух не переносил. Хотелось одного – убраться от всех подальше.

Я опрокинул виски залпом. Потом взял еще порцию – на удачу и чтобы согреться. И вдруг почувствовал, что жизнь налаживается. Все вокруг казались такими дружелюбными. И со мной все было в полном порядке. Я вернулся к стойке, купил еще порцию – третью по счету, – так же быстро выпил ее и направился обратно в театр.

В тот вечер мы давали «Оглянись во гневе», и пора было монтировать декорации. «Я им всем покажу, – подумал я. – Соберу всю сцену один». Я таскал шаткие щиты и деревянные рамы, изображавшие стены, окна и двери. Благодаря недюжинной физической силе, тихой злости и принципу «Да пошли вы все», я работал быстро и яростно.

Через 45 минут декорация была готова. Все сценические противовесы закреплены, мебель собрана и расставлена точно по меткам на полу.

В четверть третьего Джоан Найт и остальные вернулись из паба.

Актер Патрик О’Коннелл уставился на сцену.

– Черт возьми! Что здесь произошло?

Остальные помощники заведующего сценой и Фрэнк Данлоп стояли как громом пораженные. Они проверили декорации на прочность. Джоан Найт посмотрела на меня.

– Это ты сделал? – спросила она.

Я пожал плечами.

– Но как? – она была поражена.

– Не знаю. Просто взял и сделал. Нормально получилось?

Патрик посмотрел на меня.

– Ты конченый псих, да? Конченый псих.

* * *

Последние три недели гастролей я ни с кем не разговаривал. Отказывался произносить даже «да» или «нет». Совершенно ни на что не реагировал. Я знал, что не сошел с ума. Я действовал по расчету. Поймай меня, если сможешь.

Мне казалось, это прекрасная жизненная стратегия: мотать всем нервы, причиняя вред самому себе. Когда гастроли закончились, я даже не стал дожидаться зарплаты