Мы справились, парень: Мемуары - Энтони Хопкинс

сам запросил для меня анкету в RADA и разузнал про осенние прослушивания. Он посоветовал мне заполнить бумаги, подготовить пару отрывков и пожелал удачи.

Мое время в Nottingham Playhouse подошло к концу. Я вернулся в Уэльс и в конце концов отправил документы в RADA. Через неделю пришел ответ. От меня требовалось подготовить два фрагмента: один из Шекспира, второй из современной драматургии. В середине июля я сел на поезд до Лондона, чтобы попытать счастья на прослушивании.

Я решил замахнуться на шекспировского Яго. Разбирать этот характер было безумно интересно – чудовище, но не огромное и пугающее, а тихое и неприметное. Такие мерзавцы никогда не смотрят тебе в глаза – и при этом видят тебя насквозь.

Что двигало Яго, почему он так жаждал уничтожить Отелло? Ревность? Зависть? Зависть – самое разъедающее из всех чувств. Не ревность. У ревности есть объект. Причина лежит вовне. А зависть гнездится глубоко внутри – как тихая, желчная, трусливая мертвечина. Я впервые ощутил, что способен понять истинные мотивы персонажа. И я был убежден: цель Яго – «честного малого» Яго – уничтожить всех и всё.

И чем усердней будет Дездемона,

Тем меньше Мавр ей будет доверять.

Так непорочность я представлю дегтем

И сеть сплету из самой доброты,

Чтоб их опутать всех.

Яго так же не в силах объяснить свою неодолимую тягу уничтожить Отелло и всех вокруг, как не способен описать бескрайнюю пустыню у себя внутри. В финальной сцене, обрушив на мир хаос, Яго отвечает на вопрос Отелло, зачем он это сделал:

Не спрашивайте. Вам довольно знать.

Отныне впредь я не скажу ни слова.

Мне самому нравилось, как эти слова перекатываются у меня на языке. Я повторял их раз за разом.

Прослушивание назначили на середину июля – как раз на День взятия Бастилии, что я счел хорошим знаком. Оно должно было пройти в театре Ванбру при академии.

Я прибыл на лондонский вокзал Паддингтон и на метро добрался до Гудж-стрит в богемном районе Фицровия, где когда-то жил Бернард Шоу. Было 11:45, стоял теплый, солнечный день, пропитанный шумом и запахами Лондона. Я двинулся к театру Ванбру. План был безупречен: сначала прослушивание, а после – заскочить в паб Marlborough Arms и пропустить стаканчик.

Минут 20 спустя, отметившись у регистратора в униформе на главном входе RADA, я оказался за кулисами Ванбру.

На сцене какой-то актер безбожно переигрывал, декламируя монолог из «Генриха V». Каждую строчку он произносил так, словно в конце стоял жирный восклицательный знак.

Сегодня день святого Криспиана;

Кто невредим домой вернется, тот

Воспрянет духом, станет выше ростом

При имени святого Криспиана[20].

Под конец монолога он весьма сносно скопировал манеру Лоренса Оливье. Я мельком увидел этого парня, когда тот уходил за кулисы на противоположной стороне сцены. Парень лучился самоуверенностью.

И тут вернулась эта ненавистная трескотня в голове: «Какого черта ты сюда приперся? Совсем спятил? Сворачивай лавочку. В этом деле тебе ничего не светит. Ты никогда ничего не добьешься, потому что у тебя все валится из рук…»

Назвали мое имя. Я покосился на выход и всерьез подумал, не сбежать ли. Но вместо этого вздохнул, развернулся и шагнул на сцену. Зрительный зал тонул во мраке – лишь несколько ламп горели в центре партера.

Женский голос с нарочито аристократичным произношением попросил сообщить, какие отрывки я выбрал для прослушивания.

– «Монна Ванна» Метерлинка, – прошептал я. – И Яго из Шекспира.

– Простите, не расслышала. Какие отрывки?

– «Монна Ванна» Метерлинка!

– Метерлинк? Допустим. А шекспировский отрывок?

– «Отелло». Яго.

Она сделала какую-то пометку. По ее тону было ясно: особых надежд на мой счет она не питает.

– Спасибо, – сказала она. – Начинайте, когда будете готовы.

С Метерлинком все прошло гладко. Я вызубрил его так, что он стал частью меня.

Шепотки в зале. Я разобрал только одно слово: «Любопытно».

– Спасибо, мистер Хопкинс.

О, теперь я уже «мистер»! А это неплохой знак.

– А теперь – Шекспир. Что вы подготовили?

– Яго.

Она кивнула.

Я вдохнул, расслабился – и что-то щелкнуло в голове. Две разрозненные части моей души наконец-то слились воедино. Тревога, которую я испытывал буквально минуту назад, вдруг обернулась чем-то до боли знакомым и общечеловеческим. Я не уникален. Не я один зациклен на себе до одури. Каждый сталкивался с этой тревогой и внутренней пустотой. И Яго в том числе. Потому и творил то, что творил. Человеческое поведение лежит по ту сторону добра и зла. Ничто не делится строго на черное и белое. А потому я сыграю одного из самых жестоких шекспировских злодеев без единого намека на злой умысел.

Этот монолог – разговор с самим собой, то, что в драматургии называют солилоквий. Зрители уже знают дьявольский замысел Яго, так что сгущать краски и делать намеки больше ни к чему. Сыграть сцену тихо, в абсолютной неподвижности. Выбрать кого-то из зрителей и произнести первые строки, обращаясь прямо к нему. Без эмоций. Четко. Логично.

Там, на сцене, впервые в жизни я вдруг понял, как нужно играть дьявольского злодея. «Вот что по-настоящему ужасает, – подумал я. – Не буйство, а изложение плана с безупречной логикой; когда ты берешь каждого зрителя в зале, одного за другим, в сообщники, а затем, фраза за фразой, делишься с ними совершенно рациональными доводами в пользу чистого ужаса».

Кто смеет говорить, что я подлец?

Когда совет мой честен и безвреден…

Я произнес это так тихо, как только мог, не переходя на шепот, – и в зале больше не раздалось ни звука.

Добравшись до конца монолога – «И сеть сплету из самой доброты, / Чтоб их опутать всех», – я поднял глаза в зал. На этот раз никаких шепотков. Вообще ни малейшей реакции. Ну и ладно. Да пошли они все к черту! Меня ждала выпивка. Я развернулся и ушел со сцены.

– Мистер Хопкинс! – прозвенел вдогонку все тот же аристократический голос. – Подождите!

Меня перехватила заведующая сценой.

– Вы куда? С вами хотят поговорить.

Я вернулся на сцену, но далеко от кулис отходить не стал. Из темноты зрительного зала на границу сценического света вышел мужчина.

– Куда торопитесь? На поезд опаздываете? – спросил он.

Голос у него был чуть глуховатый, будто звук застрял где-то в недрах его бежевого костюма. Во взгляде читалась насмешка, но вполне добродушная.

– Нет, – сказал я. – Просто подумал, что на этом всё.

Мужчина представился:

– Я Джон Ферналд, директор академии. Мы хотели бы уточнить ваши данные. Адрес et cetera. Вы ведь из Уэльса? Я слышу акцент.

– Да, – ответил я. – Из Южного Уэльса.

– Восхитительно. Что ж, должен сказать, вы