Мы справились, парень: Мемуары - Энтони Хопкинс

Согласно одной из трактовок – той, которую называют «Метод»[24], – система включала четыре процесса: расслабление, концентрацию внимания, воображение и эмоциональную память. Я так и не погрузился в «Метод» с головой – в том смысле, чтобы весь день напролет не выходить из образа, – но эта концепция меня зацепила. В итоге я выбросил на помойку многое из того, чему учился годами, и выработал собственные приемы. Но образование дало мне дисциплину, которой так не хватало, и понимание того, как подходить к тексту со всей серьезностью.

Ута Хаген[25] всегда говорила: «Когда пересекаешь сцену, убедись, что у тебя есть осязаемая цель. Двигайся не просто так, а ради чего-то – чтобы взять стакан, накинуть пальто. Ни одно движение не должно быть бессмысленным». Станиславский говорил о задаче, сверхзадаче и сопротивлении. Сверхзадача Гамлета – отомстить за отца. Сопротивление – в том, что его разъедают сомнения. Все эти подходы к осмыслению текста могут пригодиться актеру при подготовке, но в конечном счете ты должен сам найти свой подход к роли.

Со временем я выработал собственный метод заучивания реплик. Главное – перечитывать материал снова и снова, сотни раз, делая пометки на полях по мере запоминания. Как только страница выучена назубок, она получает звездочку. Не сомневаюсь, со стороны эти каракули выглядят как бред сумасшедшего – но, уверяю, за ними стоит очень четкая система, и она работает.

* * *

В RADA я на ходу выстраивал свой метод и нащупывал свой путь. Каждое утро садился на поезд рядом с моим тогдашним обиталищем – квартиркой в полуподвале высокого эдвардианского дома на Уэстборн-Гроув. Дом принадлежал Марджори и Фрэнку Уильямсам. Пожилой кокни, отец Марджори – «старый хрыч», как называл тестя Фрэнк, – приезжал из Уайтчепела на воскресный обед, обычно ростбиф с овощами.

В одно из таких воскресений Марджори позвала к столу и меня. С чего бы? Думаю, ей просто стало меня жалко – из-за моего голодного вида. Она сказала, что я неважно выгляжу. Я ответил, что все в порядке. Соврал, конечно: я был голоден. Не то чтобы умирал с голодухи, но есть хотелось. Большую часть денег я спускал в пабах, а потом частенько подумывал забраться в продуктовую лавку и стащить что-нибудь съестное. Так или иначе, в то хмурое воскресенье меня пригласили отобедать со старым хрычом Альбертом. Незадолго до того он овдовел. Сидел за столом неестественно прямо, не сняв матерчатой кепки. И, похоже, давно не мылся. Я протянул ему руку, но он только смерил меня ледяным взглядом выцветших голубых глаз. И спросил, какого черта я делаю в Лондоне.

У меня не хватило духу признаться, что я собираюсь стать актером. Промямлил что-то про учебу. По-моему, он даже не расслышал.

– Ты ведь уже взрослый, сынок, небось помнишь последнюю заварушку? – спросил он.

Дочь одернула его:

– Пап, ну не начинай опять про войну.

– А чего не начинать-то? Вы, молодые, жили как у Христа за пазухой. Все до единого!

Боевой был старикан, мать его. Марджори ушла на кухню готовить обед.

Фрэнк вышел за ней: то ли решил помочь, то ли нашел повод ретироваться. А старику только того и надо было – он тут же принялся потчевать меня своими байками:

– Я ж на Марне был. В этой мясорубке – ну, знаешь, воронки, грязюка, гниющие трупы…

«Ну, началось веселье», – подумал я.

А он завел про пулеметный огонь, про ужас смерти.

– Я же был совсем мальцом, – говорил он. – Сопляк сопляком, и боялся до усрачки. Снаряды рвутся, пулеметы строчат. От ужаса прямо столбенеешь. А одна ночка была прямо адовой. Полыхало так, что небо светилось как днем. И тут я вдруг хватаю винтовку и бегу. За дезертирство могли и к стенке поставить. Но я вскочил и понесся, как заяц. Далеко не убежал. Свалился в воронку, полную грязи. В этой жиже тонули – многие мои ребята так и сгинули. Ну вот, лежу я там. Сопляк сопляком. И вдруг замечаю, что в воронке я не один. Ракета вспыхивает – а потом снова темень. Гляжу – парень, чуть постарше меня. Фриц. У него винтовка, у меня винтовка. Оба трясемся. Я не знаю, что делать. А потом этот молодой фриц лезет в карман своей шинели, достает что-то и протягивает мне. Я взял – а его уже нет, пропал. Оказалось – он мне фотокарточку дал. Утром, когда рассвело, я ее разглядел: видно, жена этого бедолаги и маленькая дочка. Вся эта долбаная заваруха потом кончилась, а карточку я еще много лет хранил. Бог знает, кто он был, кто была его жена и та девчушка. Он был такой же, как я. Я годами бесился. Столько загубленных жизней… И ради чего? Потом я еще в госпитале валялся. Нас, целую ораву – человек 50–60, пригласили в Букингемский дворец. Не за медалями, нет – на встречу с королем и старой королевой Мэри. Собрали нас всех, значит, на дворцовой лужайке. А мы же все покалеченные. Мне еще повезло – только в ногах осколки. Ждали мы, ждали, а к нам так никто и не вышел. Ни король, никто. Больно занят, говорит нам эквери в мундире – личный помощник короля. Сует каждому какой-то пергамент. Его Величество, мол, поручил передать свою наисердечнейшую благодарность. Свою писульку я выкинул в Темзу с моста Ватерлоо. Вот тебе и вся воинская слава. Но того парня, фрица, я не забуду никогда.

Такие люди намертво врезались мне в память. Теперь я думаю: может, именно то, что я слушал их так жадно, без всякого усилия запоминая слова и интонации, и помогло мне потом сыграть столько разных персонажей. Когда раз за разом повторяешь текст, слова оседают где-то в глубине и становятся частью подсознания. Заучивание текста – это, конечно, труд, но в нем есть и своя магия.

* * *

В RADA я проучился два года, с 1961-го по 1963-й. Когда я поступил, там были весьма заметные студенты: Джон Хёрт, Иэн Макшейн, Дэвид Уорнер, Саймон Уорд. Но история повторялась: я не мог вписаться. Пытался было, но отчужденность словно держала меня под стеклянным колпаком. Я помалкивал и замыкался в себе. У меня был собственный тайный план. Я знал: стоит только раскрыть свои сокровенные мечты – и они тут же рассыплются в прах. Держи рот на замке. Так учил меня дед, Фред Йейтс. А еще замыкаться в себе помогала выпивка. Алкоголь начинал подчинять себе мою жизнь, и меня это вполне устраивало. Он помогал мне вживаться в роль одиночки, которую я так старательно играл.

Из-за этого добровольного затворничества я почти полностью пропустил все радостное безумие лондонских 1960-х. Бурлящие шестидесятые, свингующий Лондон, рождение The Beatles и The Rolling Stones, Карнаби-стрит[26], девочки-куколки в мини – все