Мы справились, парень: Мемуары - Энтони Хопкинс

родители укладывали меня спать с собой, между ними. И когда начинали выть сирены, отец хватал меня в охапку и тащил по садовой дорожке к нашему андерсоновскому чуду инженерной мысли. Там к нам присоединялись мистер и миссис Джон с дочкой Мэри и собакой по кличке Спот. Оказавшись внутри, Берт зажигал керосиновую лампу, и мы сидели, притиснувшись друг к другу, и ждали отбоя.

Иногда по дерновой крыше барабанили осколки зенитных снарядов или шрапнель. Сирены включали, когда бомбардировщики люфтваффе шли на цель. В Порт-Толботе располагались доки и сталелитейный завод, которые вполне могли заинтересовать немецкое командование, но нас так ни разу и не бомбили. И все же кузен моей мамы, Берт Уильямс, погиб – он служил в авиации Королевских военно-морских сил. А тяжелый гул немецких бомбардировщиков над головой мы слышали частенько.

В 1941 году люфтваффе разбомбило Суонси – родной город поэта Дилана Томаса. Погибло 250 человек. В следующее воскресенье отец повез нас туда – посмотреть, что стало с городом. Мы видели змеящиеся по улицам пожарные шланги, развороченные здания и разбросанную по тротуарам мебель.

Я был слишком мал, чтобы осознать весь ужас войны, но меня будили сирены воздушной тревоги, я видел Гитлера в кинохронике, а однажды слышал его голос по хрипящему радиоприемнику – то была прямая трансляция из Берлина.

Один из отцовских приятелей, мистер Риджуэлл из Нита, что в нескольких милях от Порт-Толбота, работал в компании United Yeast, производившей дрожжи. Почему-то он ко мне привязался. Как-то раз, шутки ради, он спросил, что бы я сделал с Гитлером, если бы его встретил. Восседая на столе для замеса теста в нашей пекарне, я заявил: «Шею бы ему свернул!» – и изобразил руками, как душу его.

Мистер Риджуэлл разразился аплодисментами и в награду выдал мне леденец.

Примерно тогда же отец возил хлеб в итальянскую лавку в Маргаме – чайную Конти. Мистер и миссис Конти перебрались в Уэльс еще в 1930-х и открыли маленькое заведение – продавали чай и итальянскую выпечку. И вот в один прекрасный день какие-то твердолобые соседи решили, что мистер и миссис Конти – враги, и взялись отравлять им жизнь. Эти безмозглые идиоты намалевали на витринах: «Убирайтесь в свою Италию! Вон отсюда!»

Проезжая мимо по своему обычному маршруту, отец увидел вандалов, которые как раз громили лавку. Он выскочил из фургона и налетел на них: «Я же вас всех знаю! Чертовы лицемеры! Эти люди ничего вам не сделали!»

По долгу службы отец был обязан и дальше возить хлеб семьям погромщиков – и развозил, но делал это с нескрываемым презрением. Больше ни с кем из них он не обмолвился ни словом.

Мужа моей тети Лорны, дядю Билли, призвали в Королевский наблюдательный корпус[30] – как и моего отца. Их вклад в военные действия заключался в обнаружении и отслеживании самолетов – британских и немецких – и передаче данных в штаб в Кардиффе. Я научился распознавать бомбардировщик Junkers 88, британский Lancaster, легкий бомбардировщик Mosquito и громадную американскую «Летающую крепость» – B–17. Иногда по воскресеньям, после обеда, меня брали на наблюдательный пост.

«Сегодня ночью Ливерпулю достанется», – сказал как-то отец. Он купил мне бинокль. И когда в небе не было самолетов, я рассматривал в него луну.

Я был совсем маленьким, но чувствовал, что эти голоса войны проникают в меня, что-то меняют внутри. Я часами просиживал у приемника. Мы обожали сатирическую передачу BBC «Это снова он»[31] с Томми Хэндли – она высмеивала тяготы военного времени и бюрократию. «Томми не дает нам свихнуться», – говорили люди. Отец вечно крутил ручку настройки приемника – не выносил пауз между передачами.

Я слушал трансляции с Нюрнбергского процесса. На скамье подсудимых сидели люди из ближайшего окружения Гитлера: Герман Геринг, Рудольф Гесс, Иоахим фон Риббентроп и другие. Я жадно ловил новости о поимке и аресте Уильяма Джойса – предателя-американца, известного как Лорд Хо-Хо, который начинал каждый свой эфир словами: «Говорит Германия. Говорит Германия». Его судили и казнили.

Однажды мать вернулась домой, а я встретил ее новостью:

– Геринг покончил с собой в тюрьме. Принял цианистый калий, чтобы не попасть в петлю.

– Господи, откуда ты это знаешь? – ахнула она. – Ужас какой! Девять лет ребенку. Тебе ни к чему слушать новости.

Но меня завораживало все – и сами события, и голоса дикторов, которые о них рассказывали. По воскресеньям я слушал программу Джин Меткалф[32]: «Добрый день, дорогие слушатели. У микрофона Джин Меткалф, и мы начинаем очередную трансляцию ваших любимых семейных мелодий на радиоволне Британских вооруженных сил. "С песней в сердце"[33], Роджерс и Харт».

В кинотеатрах выпуски хроники British Movietone News создавали у всех ощущение причастности к происходящему: рев фанфар и голоса знаменитых комментаторов – Лесли Митчелла, Джеффри Самнера, Дональда Грея и Хью Томаса, – чеканивших свежие сводки. Эти безупречно британские интонации навсегда врезались мне в память.

Как и ощущение нависшей угрозы. Миллионы людей были уничтожены. Один только Советский Союз потерял 24 миллиона человек. Вся Европа лежала в руинах. А потом, в мае 1945-го, все кончилось. Когда была объявлена победа, отец с дядей Билли всю ночь запускали фейерверки, ракеты и сигнальные шашки. Воздух пропитался запахом бездымного пороха. На улицах устраивали гуляния: жгли костры, выставляли длинные дощатые столы с лимонадом и бланманже для детворы. Отец взял меня с собой в Лондон. Мы остановились в отеле Regent Palace и обнаружили, что он битком набит шумными американскими солдатами – одни ждали отправки домой, другие со страхом готовились к переброске на Тихий океан, воевать с Японией.

(Вскоре после Дня Победы теплым воскресным днем возле паба в Ньюнхеме, что в графстве Глостершир, мы – мама, папа, мамины родители и я – устроили небольшой пикник: раскисшие сэндвичи с листочками салата, термос теплого чая с молоком. Отец и дед прислонились к машине, поставив свои кружки с пивом из паба прямо на крышу. И я услышал, как дед зачитывает вслух заголовок из Daily Express: на Японию сбросили атомные бомбы.)

А потом как-то в июне 1945 года мы с матерью возвращались в Маргам на двухэтажном автобусе. Дождь лил как из ведра. На остановке у кинотеатра Plaza в автобус зашел американский солдат. Поверх формы на нем был накинут непромокаемый плащ. Он забросил тяжелый вещмешок на боковое сиденье и сел напротив нас. Кондукторша Мэрион – мы, школьники, отлично ее знали – подошла взять плату за проезд: шесть пенсов. Солдат никак не мог разобраться в британских монетах и просто протянул ей горсть мелочи на ладони.

– До почты в Маргаме, пожалуйста. Оттуда ведь можно к замку пройти?

– Простите, но мы туда не доезжаем, – сказала Мэрион. – И можете не платить.

– Не хотите ли