Мы справились, парень: Мемуары - Энтони Хопкинс

Я поехал в Уэльс навестить родителей. Там, дома, я засел за пьесу всерьез – и вдруг разглядел в Эндрю Андершафте что-то от самого себя. Он был словно слепок с моего отца и деда – жесткий, непреклонный реалист, фанатик, не знающий компромиссов. Отличная роль.

К тому времени я уже выработал собственную технику заучивания ролей: повторение, повторение и еще раз повторение. Я читал пьесу столько раз, что знал наизусть не только свои реплики, но и слова всех остальных персонажей. Вечер за вечером я читал и перечитывал текст, пока в памяти не отпечатывался каждый слог. И если текст намертво засел в голове, тебя уже не остановить. Слова – это топливо, которое заливаешь в бак, будь то Шекспир, Шон О’Кейси или Теннесси Уильямс[45]. Заводи мотор – и езжай на этом топливе куда хочешь. В этом и кроется сила слова. И вот тогда-то начинается самое интересное.

Этот метод подготовки остался со мной на всю актерскую жизнь. Стать великим боксером можно только одним способом – и это бесконечная работа ног. Я прогоняю через себя текст тысячу раз, пока не запоминаю его так же твердо, как собственное имя.

Первого ноября, в понедельник, мы приступили к репетициям в лестерском отделении Ассоциации молодых христиан. Всю неделю я снова и снова сверялся со списком труппы – хотел убедиться, что не произошло никакой ошибки. Но там неизменно значилось одно и то же:

Энтони Хопкинс – Эндрю Андершафт.

Труппа заняла просторный зал. Четыре стола сдвинули в один большой квадрат. Экземпляры пьесы были аккуратно разложены по периметру, и на каждом лежал обычный деревянный карандаш. К 10:00 собрался весь состав: Хилари Хардиман, Джиллиан Эдисон, Ричард Кей, Мэри Гриффит, Дэвид Свифт и другие. Все было обставлено довольно официально, но эта формальность странным образом меня успокаивала; она означала, что происходит нечто по-настоящему важное.

Мы все заняли отведенные нам места. Режиссер Клайв Перри сел на стул рядом со мной и произнес:

– Всем доброе утро. Премьера состоится 11 ноября. Сейчас мы прочитаем пьесу, а завтра на репетиции здесь же, в ассоциации, начнем разводить мизансцены. Все готовы? Начинаем.

Выпендриваться я не хотел, так что напустил на себя равнодушный вид и нарочито небрежно переворачивал страницы пьесы, как все остальные. Читки перед началом репетиций нужны исключительно для того, чтобы труппа ознакомилась с материалом. Не больше.

Но когда дело дошло до первого выхода Эндрю Андершафта, я оторвался от страниц и выдал полноценную игру. Краем глаза я заметил, что несколько человек из труппы покосились в мою сторону. Удивились? Режиссер не отрывал глаз от сценария.

Спустя два часа объявили перерыв на обед, после которого предстоял краткий разбор читки. Я поспешил уйти. Терпеть не мог светскую болтовню. По пути в паб Bowling Green меня нагнал Дэвид Свифт.

– Эй! Ты же выучил всю пьесу.

– Что?

– Всю пьесу. Ты выучил всю пьесу наизусть. Так?

– Ну да. Я думал, так и надо. А что, не надо было?

– Ой, только не надо гнать мне это «ах, я такой скромняга». Ты же все просчитал. Это было блестяще. Потрясающе. Все в шоке. Ну, кроме меня. Я-то знал, на что ты способен. Хилари в полном восторге. Хотела сама тебе сказать, но ты уже сбежал. А Клайв, я точно знаю, вообще на седьмом небе.

– Кто?

– Клайв! Режиссер. Которого ты хотел прибить.

– Да ну?

– Ах ты хитрый валлийский лис!

Дэвид порывался угостить меня ланчем, но я ответил:

– Спасибо, обойдусь. Лучше просто посижу в пабе.

Устроившись в Bowling Green со своей пинтой Newcastle Brown и сэндвичем с сыром, я осознал нечто важное. То, что постарался пронести с собой через всю оставшуюся жизнь. Самому мне так и не довелось сыграть Гамлета, но строки из этой пьесы часто приходят на ум. В тот день вспомнились вот эти: «…И в гибели воробья есть особый промысел. Если теперь, так, значит, не потом; если не потом, так, значит, теперь; если не теперь, то все равно когда-нибудь; готовность – это все».

Готовность – это все. Да! Способность принять судьбу и в конечном счете саму смерть – именно в этом и кроется подлинная сила. Впервые я прочел эти слова еще в 1950-х, в той чуждой мне школе-пансионе, где мы заучивали Шекспира словно Священное Писание. И только теперь я начал по-настоящему их понимать. Дисциплина и мастерство. Будь готов. Хватит себя принижать. Я начал говорить с собой совершенно иначе: «Эй, ты!» – «Кто, я?» – «Да, ты. Хватит! Чтобы я больше не слышал этот писклявый внутренний голосок. Ты прекрасно знаешь, что делаешь. Просто делай свое дело!»

Я сидел в пабе Bowling Green, потягивал пиво – и чувствовал, как меня отпускает гнетущее ощущение собственной никчемности. Пора было сказать себе: «Проснись и живи». После обеда я вернулся на репетицию. И наконец нашел ответ: никогда не опускать руки. Ни за что не сдаваться.

Провал неизбежен – но и успех тоже. Смерть неизбежна – но и жизнь тоже.

Мне вспомнилась одна байка про Чехова. Как-то утром он ехал в экипаже к другу, чтобы вместе позавтракать, и заметил у ближайшего кладбища похоронную процессию. Попросил извозчика остановиться. Смотрел, как гроб опускают в свежую могилу, слушал молитвы скорбящих. Размышлял о смысле всего сущего, о великих неразрешимых вопросах. А потом, заглянув в лицо непостижимой тайне мироздания, просто махнул кучеру – поехали дальше. И следующее, о чем он подумал, – какой восхитительный кофе ждет его за завтраком.

Глава 11

Ты – звезда спектакля

Репетиции «Майора Барбары» прошли как по маслу, и спектакль имел оглушительный успех. Как-то раз, на второй неделе проката из трех, вся труппа находилась на сцене, а я сидел в гримерке и ждал своего выхода. Дверь была приоткрыта. Заведующий постановочной частью Тревор Бентам стоял неподалеку, в закутке с декорациями, и слушал радио. Вдруг он подошел к двери, заглянул внутрь и сообщил:

– Говорят, в президента Кеннеди стреляли. Полчаса назад. Только что передали.

Через театральные динамики за кулисами было слышно голоса актеров на сцене.

Я пробрался за кулисы. Тревор буквально прилип ухом к радиоприемнику.

Звук был тихим; едва различимые голоса американских дикторов тонули в треске помех. Я встал рядом с Тревором, одним ухом прислушиваясь к новостям из Далласа, а другим – к голосам актеров лестерского театра Phoenix.

Экстренное сообщение. CBS News. Некий Уолтер Кронкайт[46] объявил: «Президент Кеннеди скончался в час дня по центральному поясному времени, в два часа по восточному поясному времени, приблизительно 38 минут назад».

Вскоре после этого был мой выход. Никто из актеров на сцене еще ничего не знал.