Мы справились, парень: Мемуары - Энтони Хопкинс

– Лучше. Но чего-то не хватает.

И вот в один прекрасный вечер он этого не сказал, а произнес:

– Хорошо. Ты ухватил суть.

И все же долгое время мне перепадали лишь крошечные роли. Я даже поинтересовался у кого-то из коллег: «С кем тут надо переспать, чтобы получить нормальную роль?»

Чутье подсказывало, что это еще не конец пути. Я хотел большего. Я жаждал настоящего успеха. Не для того я пришел в театр, чтобы маячить на заднем плане в мятом трико с копьем наперевес в шекспировской массовке. Но как изменить это? Я по-прежнему держался в тени, никуда не лез и был сам по себе. И не мог взять в толк, откуда во мне столько злости. Казалось бы, занимаюсь тем, чем хотел, карьера понемногу идет в гору, так в чем же дело?

Однажды вечером посмотреть спектакль приехали мои родители. Я играл с Джоан Плаурайт, женой Лоренса Оливье. После занавеса родители зашли ко мне в гримерку. Тут в дверь постучал сэр Лоренс; он заглянул внутрь, и я их представил. Оливье, включив свое безграничное обаяние, поцеловал мою мать в щеку, от чего та чуть не рухнула в обморок. Он спросил отца, как ему пьеса.

– Недели две продержится, – ответил отец. – Кстати, вам сколько лет?

– Я родился в 1907 году, – сказал Оливье.

Отец, не моргнув глазом, выдал:

– Ровесники, значит. Оба уже катимся под гору, да?

Оливье рассмеялся.

– О, искренне надеюсь, что нет, мистер Хопкинс. Смею думать, впереди у нас еще есть пара-тройка хороших лет.

Он изящно поклонился, сказал, что бесконечно рад знакомству, и деликатно удалился.

Мать была в ужасе: пекарь Дик Хопкинс посмел так разговаривать с самим Лоренсом Оливье.

– А что такого? Он же дышит тем же воздухом, что и мы с тобой, разве нет? – хмыкнул отец.

В этом был весь старина Дик Хопкинс. Без обиняков и точно в цель.

Наконец мне стали давать роли покрупнее. Оливье взял меня в свою постановку чеховских «Трех сестер» – на роль Андрея, брата. Мы репетировали пять недель. Джоан Плаурайт играла одну из сестер, Машу. Оливье был режиссер дотошный, всегда готовый прийти на помощь, – но он никогда не давил. Был настоящим трудягой и знал по имени каждого рабочего сцены. При всем своем таланте – господи, какой же это был актер! – он оставался абсолютно простым человеком.

Премьера состоялась в Old Vic, и все шло хорошо. Как-то в среду, отыграв вечернее представление, я сидел в гримерке, уже переодетый и готовый рвануть в соседний паб – чтобы успеть до закрытия, – когда в дверь постучали. На пороге стоял Питер О’Тул. Ему, как говорится, уже было море по колено – он был в стельку пьян. Он хотел, чтобы в пятницу утром я явился на кинопробы. До этого мы с ним уже встречались в офисе его продюсерской компании Keep Films. А теперь я должен был приехать на прослушивание в какой-то сквер в Челси, в пятницу, ровно к 10:00.

– Это пробы для фильма «Лев зимой», – объявил он. – Возьми вот эти страницы, выучи текст. Небольшой отрывок. Твоя роль – Ричард[52].

И с этими словами он исчез.

Наступила пятница, и я пришел в небольшой зеленый скверик. Там уже ждали О’Тул и съемочная группа. Он дал мне дельный совет: говорить громче. («Если тебя не услышат – то просто свалят в паб».) Мы отсняли пробы. Он сказал, что роль моя. Это был мой первый серьезный прорыв, я впервые в жизни оказался перед настоящей кинокамерой.

Оливье великодушно разрешил мне попробовать себя в кино. В свое время он сам добился оглушительного успеха на экране, хотя далось ему это нелегко. Когда в 1956 году на британскую театральную сцену ураганом ворвалась пьеса Джона Осборна «Оглянись во гневе»[53], влиятельный критик Кеннет Тайнан разразился восторженной рецензией – пьеса ломала традиции Ноэла Кауарда[54], не оскорбляя их. В экранизации 1959 года сыграли Ричард Бертон и Клэр Блум[55] (в которую я был по уши влюблен). Оливье фильм не понравился, но он заставил его задуматься: «Что ж, мое время уходит; интересно, на что я еще способен?»

И вот он позвонил Осборну: «Не напишете ли для меня пьесу? Хочется отдохнуть от классики». Осборн написал «Комедианта», где Оливье сыграл спившегося английского комика по имени Арчи Райс. Эта роль стала у Оливье любимой. Возможность сыграть настолько пошлого и вульгарного типа перевернула всю его жизнь. Он стал современным актером. И после этого начал браться за самые неожиданные и смелые роли.

Так что Оливье не стал вставлять мне палки в колеса, когда дело коснулось кино, – просто не позволила совесть. Но он предупредил:

– Ты должен вернуться в театр, мой мальчик.

– Да, обязательно, – сказал я.

Я планировал совмещать сцену и съемочную площадку, но идея сниматься в кино нравилась мне все больше: не нужно повторять одни и те же реплики восемь раз в неделю, достаточно выдать их, может, восемь раз за утро, а потом двигаться дальше.

Съемки фильма «Лев зимой» стартовали в Ирландии, в павильонах студии Ardmore под Дублином, и первая моя большая сцена была с Кэтрин Хепберн. Сама мысль о том, что я с ней работаю, повергала в трепет. Я думал: «С ума сойти! Сын пекаря снимается в одном фильме с Кэтрин Хепберн!»

Я знал все байки о ней – например, как при первой встрече со Спенсером Трейси[56] она заявила:

– Боюсь, я для вас высоковата, мистер Трейси.

А тот ответил:

– Не беспокойтесь. Я быстро подгоню вас под свой размер.

Боже. Они уже тогда были живыми легендами.

И при этом я ничуть не нервничал. Я был молод и дерзок. Нервы у меня отсутствовали как класс. Оливье дал мне на сей счет блестящий совет: «Нервы – это тщеславие. Тебя волнует, что о тебе подумают люди? Да к черту их всех! Просто прыгай с обрыва». Иными словами, нервничать – значит зацикливаться на себе. Конечно, ты не робот, легкий мандраж перед сотнями пар глаз – это нормально, говорил он. Но ты должен брать его под контроль.

Хотя я впервые оказался перед камерой, мне хватило ума понять, что на экране нужно быть сдержаннее, чем на сцене. В театральных школах тогда не учили работать на камеру, и мы все знали актеров, которые так и не смогли перестроиться: продолжали размашисто жестикулировать и вещать на весь зал, тогда как для камеры достаточно было просто повернуться и прошептать.

Но, как выяснилось, театральная выучка сидела во мне глубже, чем я полагал. В конце репетиции Хепберн подошла ко мне и сказала:

– Дам тебе один совет.

Разумеется, при всей своей самонадеянности отказываться от совета самой