Мы справились, парень: Мемуары - Энтони Хопкинс

Зрители тоже. Это было жуткое и странное ощущение – стоять и смотреть, как другие играют как ни в чем не бывало, не ведая о случившейся катастрофе. Я был единственным в зале, кто знал эту новость.

После антракта половина зрителей не вернулась.

Два дня спустя, в воскресенье 24 ноября, убийцу Кеннеди Ли Харви Освальда застрелил человек по имени Джек Руби. Очередной шок. Это в голове не укладывалось. Новости тогда обрушивали на нас одно потрясение за другим. Годы спустя в Вашингтоне я побывал на могиле Джона Кеннеди; всего в нескольких шагах от нее покоился Роберт Кеннеди. Стояло холодное утро, и я отчетливо слышал шум улицы, гудки клаксонов, вой полицейской сирены – весь этот неумолчный хаос жизни рядом с абсолютным безмолвием мертвецов.

* * *

В театре Phoenix я проработал почти год. А в 1964-м написал великому Дэвиду Скейсу. Именно он когда-то, будучи художественным руководителем манчестерского Library Theatre, посоветовал мне поступить в лондонскую театральную школу. Теперь же он возглавлял Liverpool Playhouse.

Встретил он меня словами:

– Ну что, научился чему-нибудь?

– Надеюсь, что да, – сказал я.

Я прошел у него еще одно прослушивание.

Его вердикт был таков: «Поздравляю. Да, так гораздо лучше. Огромный прогресс. Жду тебя в нашей труппе в августе». Учеба и дисциплина сделали свое дело.

В августе 1964 года я начал работать в Liverpool Playhouse – играл Кристи Мехоуна в пьесе «Удалой молодец – гордость Запада»[47]. Я был благодарен Дэвиду. Он дал мне то, в чем я так отчаянно нуждался, – заряд уверенности в себе. Я нащупал внутри себя мотор, драйв, который в следующем году привел меня в другую театральную труппу, где мне доверили сыграть Леонта в шекспировской «Зимней сказке» и Дика Даджена в «Ученике дьявола» Шоу.

А в октябре того же года меня пригласили на прослушивание в Национальный театр[48]. Вел прослушивание не кто иной, как сэр Лоренс Оливье – тот самый человек, на которого я, одинокий, несчастный мальчишка, когда-то завороженно смотрел в «Гамлете». Он уже не был черно-белой тенью на натянутом полотне – передо мной стоял живой человек из плоти и крови, чуть постаревший, но по-прежнему царственный и неотразимый.

Я вышел на сцену, и он спросил:

– Что будете показывать?

– Отрывок из «Трех сестер», – сказал я.

– Хорошо. Что еще?

– «Отелло».

– А ты дерзкий малый, да? – рассмеялся он.

Ведь именно его исполнение этой роли все считали эталонным.

Я отыграл свои сцены.

– Очень хорошо, – резюмировал он.

Меня приняли, и в октябре 1965 года я вошел в труппу. В то время в ней играли Мэгги Смит, Альберт Финни, Дерек Джакоби и Джон Страйд[49]. Оливье был потрясающе точным и чутким режиссером. Размечая мизансцены, он говорил:

– Каждое движение, которое я указываю, записывайте. Тони, вы идете туда. Мэгги, вы – туда. Джоан, пересекаете сцену. Тони, отойдите в глубину сцены. Хорошо. Всем понятно?

К концу первой недели репетиций мы всё усваивали и уже делали первый полный прогон. Беспрекословно выполняли его указания – и никто ни на кого не натыкался. Спектакль начинал работать четко, как часовой механизм. Тогда Оливье говорил:

– Отлично, а теперь вы вольны делать всё, что вашей душе угодно.

Но при этом просил не ломать его мизансцены.

– Умоляю вас, бесценные мои, придерживайтесь заданной расстановки. Но если у кого-то есть идея получше – что ж, докажите мне, что я не прав.

Он был невероятно обаятельным, скромным и благородным. Мне просто повезло – другого слова не подберешь – оказаться в его труппе. И все же из того времени в памяти остались только серые дни, ежедневная толкотня в метро, паршивый кофе из театрального буфета и итальянская забегаловка напротив Ватерлоо-роуд. Я кочевал по съемным комнатушкам на севере Лондона. Дни напролет торчал в душных репетиционных залах, где разные режиссеры истошно орали на актеров под аккомпанемент дождя, хлеставшего в огромные окна.

Первой моей ролью в Национальном стал гонец в «Отелло». Я должен был выбежать на сцену в первом акте, третьей сцене и произнести свои строки:

Высокочтимейший сенат, османы,

Направясь прямо к острову Родосу,

Соединились там с запасным флотом.

Перед выходом на сцену я стоял за кулисами, ждал реплики. Гарри Ломакс играл венецианского дожа и стоял лицом к заднику (постановка была довольно барочной). Там же находился Оливье в белой хламиде. Фрэнк Финлей[50] играл Яго, и со сцены звучали его слова:

Это так. Иначе

Я был бы гнусен. Трое знатных граждан

Меня к нему на лейтенантский пост

Усердно прочили…

И вот, чуть позже, выбежав на сцену в роли гонца, я… открыл рот и начал декламировать те самые реплики Яго из начала пьесы, которые намертво засели у меня в голове.

Трое знатных граждан

Меня к нему на лейтенантский пост

Усердно прочили…

На полуфразе я понял, что делаю, и замер.

Остальные актеры смотрели на меня с неподдельным ужасом.

Потом я весьма неуклюже вырулил на свои настоящие реплики. Кое-как доиграв сцену и уйдя за кулисы, я подумал: «Ну все, мне конец. Больше меня никуда не возьмут».

За кулисами ко мне подошел один из актеров:

– Ты что, спятил?

А следом я нарвался на суфлера – Диану Боддингтон[51], заведующую сценой при Оливье, который называл ее Капитаном. Она заорала:

– Кретин! Сэр Лоренс в бешенстве! Немедленно иди извиняйся!

И вот после спектакля я направился к нему в гримерку и постучал в дверь.

– Да-да, заходите, – сказал он.

Я открыл дверь и увидел, что он снимает грим.

– Лоренс, простите меня. Я по ошибке выдал реплики Яго.

– А, ну да… – протянул он. – Вы же гонец. Ну конечно. А я уж было подумал, что вы собрались начать всю эту чертову пьесу сначала. Мой дорогой мальчик, напомните, как вас зовут?

– Тони Хопкинс.

– Тони Хопкинс, играя этого гонца, следует выйти и сказать: «Высокочтимейший сенат, османы, / Направясь прямо к острову Родосу, / Соединились там с запасным флотом».

Он прочел эти строки изумительно, с невероятной мощью и силой.

– Вы произносите свои слова именно так, потому что вы – звезда этого спектакля. В этот момент на сцене говорите только вы.

В этот момент на сцене говорите только вы.

Меня словно громом поразило. А ведь он был прав. В те секунды на сцене Национального театра говорил я один. На эти несколько секунд звездой спектакля был я.

– Но… Тони… Яго больше не играйте.

На этом он меня отпустил. Но тот разговор я запомнил навсегда. Каждый вечер, пока шел спектакль, я, уходя со сцены, проходил мимо него в узком коридоре, и раз