Мы справились, парень: Мемуары - Энтони Хопкинс

Наутро мы с Дэвидом сели завтракать.

– Только не уговаривай меня вернуться, – сказал я.

– Вернуться? – переспросил он. – Тони, я как раз собираюсь уговорить тебя не возвращаться. Ты сделал все, что мог, но я тебя умоляю – мы с женой умоляем, – не возвращайся. Петронелла тебя доконает, ты или ее прикончишь, или себя.

Я позвонил родителям. Трубку сняла мать.

– У меня новости, – сказал я. – Я ушел от Петронеллы.

– Слава тебе господи, – выдохнула она.

Они понимали, что иного выхода не оставалось, какими бы последствиями это ни обернулось. В течение следующих нескольких лет мое общение с бывшей семьей сводилось исключительно к денежным переводам. Я не виделся ни с Петронеллой, ни с Эбигейл. Это самая горькая страница моей биографии и мое главное сожаление в жизни, и все же я абсолютно убежден: останься я тогда, для всех было бы только хуже.

Глава 12

Дни вина и роз

Наша жизнь – это сон. Иногда мы просыпаемся ровно настолько, чтобы понять: нам снится сон.

Людвиг Витгенштейн

В конце 1960-х отец продал пекарню. Для выхода на покой он был слишком молод – 54 года, но выбора не оставалось. Сталелитейная промышленность загибалась. Местные инженерные гении решили протянуть через город скоростную автомагистраль; проект подавали как необходимое зло, но в результате мелкий бизнес оказался на обочине и массово прогорел.

Для отца выход на пенсию был сродни медленной смерти, и он принялся искать, чем бы заняться. Ему всегда хотелось держать собственный паб. Читал он немного, но его любимым писателем был эдвардианский романист Уорик Дипинг, который весьма романтично описывал культуру пабов. Поэтому отец разослал резюме на должность управляющего сразу в несколько заведений. Ему была жизненно необходима связь с людьми. И в 1968 году он получил место в Ship Inn – одном из тех новомодных псевдофахверковых заведений – в Карлеоне, графство Гвент.

Наконец-то он нашел свое место. И по-своему был счастлив. Они с матерью вели дело вдвоем: она готовила обеды, а он стоял за барной стойкой. Выпивка придавала ему куража, и он развлекал посетителей бесконечными байками из собственной жизни. Завсегдатаи были от него в восторге.

– Тебе бы свое комедийное шоу вести, Дикки-бой, – говорили они.

– Поздно уже, черт подери, – отвечал он, протирая стойку.

Однако постепенно его настроение становилось все мрачнее. Порой он мог ни с того ни с сего расплакаться. К концу жизни тревога и тоска терзали его все сильнее, и чем неудержимее он пил, тем чаще заговаривал о смерти. Он смотрел на меня как на чужого. По правде говоря, мы и были чужими – бесконечно далекими друг от друга. Разделенными чем-то, что так и осталось невысказанным.

– И как, черт возьми, ты всему этому выучился? – часто спрашивал он, имея в виду мое актерство.

– Да я и сам не знаю, – сказал я. – Просто взял и выучился.

– Чудной ты парень. В школе-то был тупее полена. Это уж точно. Вечно витал в облаках.

Как-то воскресным утром мы оказались вдвоем в пустом баре незадолго до открытия. Я помогал ему расставлять стулья. Он устал, был подавлен и встревожен, тяжело дышал. Я не слышал ничего, кроме его хриплого дыхания и шума машин снаружи, проезжающих по мосту.

Он никогда не брал выходных. Мать очень тревожилась за его здоровье. Умоляла сделать перерыв. «Ты так долго не протянешь. Ты же загонишь себя в могилу», – говорила она.

К тому времени у него уже случались приступы удушья. Они его порядком напугали. Но сдаваться он не собирался. Даже к врачу на осмотр идти отказывался – слышать об этом не желал.

– Со мной все в порядке, – твердил он. – А все эти врачи – просто сборище чертовых шарлатанов.

В то холодное воскресенье он сидел за маленьким столиком у окна. На улице было сыро и пасмурно. Я спросил, хорошо ли он себя чувствует. Он кивнул.

– Да, все путем. Просто нужно посидеть. Старею, черт возьми, вот и все.

Он отвернулся к окну, разглядывая тяжелое серое небо, поля, реку, деревья в дымке. Мимо проехали велосипедисты в желтых дождевиках. Это лишь добавило уныния.

– Воскресенье, воскресенье… и опять чертово воскресенье, – пробормотал он. – Всю жизнь ненавидел воскресенья. Какого дьявола мы тут торчим? Я-то думал, это будет спасением. Много лет мечтал завести свой паб…

Он повернулся ко мне.

– Помнишь ту котсуолдскую деревушку? Это был Бродвей? Или Чиппинг-Кампден?

– Бродвей.

– Ну да. Там еще паб продавался, а тетя Пэтти собиралась помочь нам его купить, помнишь?

– Да, помню. Это было в июле 1949-го.

– И как, черт возьми, ты умудрился это запомнить?

Я пожал плечами.

– Одному богу известно, какого черта она вообще туда полезла, – сказал он.

– Кто?

– Тетка Пэтти, кто же еще, черт бы ее побрал.

Он снова отвернулся к окну, глядя на проезжающие машины.

– А ведь казалось, дело выгорит. Но нет. Ей вдруг взбрело в голову, что паб не принесет прибыли. Скаредная старая ханжа, мать ее. Значит 1949-й? И ты запомнил?

– Да. Июль 1949-го. Паб стоял в верхнем конце Бродвея. Маленький сельский паб. Ты, тетя Пэтти и тетя Рода зашли посмотреть, что там внутри. А я остался в машине. Когда вы вышли, вид у тебя был разочарованный.

– В любом случае они обе уже в могиле. Вот тебе и все их богатство. – Старик не отрывал взгляда от окна. – Чертовщина какая-то, правда? Всю жизнь мечтал о пабе, и вот – держу паб в этой богом забытой дыре, а суть все та же. Встаешь утром, смотришь в зеркало. Та же рожа, только старше. Чертовы ноги отваливаются. Чего мы все ищем, а? Все равно что уткнуться в глухую стену. – Он посмотрел на меня: – Прочти-ка снова тот кусок – как его – про череп… Йорик? Из «Гамлета», да? Йорик, шут, верно?

Я терпеть не мог читать стихи по заказу – особенно Шекспира, – хотя помнил наизусть уйму отрывков и порой, набравшись в дрова, ловил себя на том, что ни с того ни с сего декламирую их. Еще школьником я вызубрил несколько длинных шекспировских монологов и стихотворения Т. С. Элиота и Дилана Томаса[63] – не ради того, чтобы пощеголять эрудицией, а чтобы доказать самому себе: мои мозги не настолько безнадежны, как твердили все вокруг.

«Увы, бедный Йорик! Я знал его, Горацио; человек бесконечно остроумный, чудеснейший выдумщик; он тысячу раз носил меня на спине…»

Когда я закончил монолог, старик молча поднялся и ушел в подсобку. Я слышал, как он там плачет, но когда он вернулся, то сделал вид, будто ничего не произошло.

Мать совершенно измоталась из-за его неприкаянности. Она была ему бесконечно предана, но порой в сердцах клялась,