Мы справились, парень: Мемуары - Энтони Хопкинс

И тем не менее она не просто осталась со мной – она согласилась выйти за меня замуж. И прожила со мной целых 20 лет. Легкой жизни я ей не обещал и не дал. Выйдя за меня, она буквально схватила тигра за хвост.

В ночь на понедельник, 8 января 1973 года, за пять дней до моей свадьбы с Дженни, во сне я услышал голос, который произнес: «Ты больше не обязан все это терпеть».

Я резко распахнул глаза и сел в кровати в нашей с Дженни квартире в лондонском Барнсе. Было шесть утра. Наконец-то в голове прояснилось, и я точно знал, что должен сделать. Я играл в шекспировском «Макбете» в постановке Майкла Блейкмора[74]. На сцену со мной выходили Дайана Ригг и Алек Маккоуэн[75]. Настоящая театральная элита – блистательные, безупречно профессиональные любимцы публики. Я среди них торчал как трухлявый пень на поляне. Я был не из их породы. Но по-настоящему невыносимым спектакль делали ядовитые нападки режиссера Джона Декстера[76]. Его мелкие уколы сыпались на меня не прекращаясь, так какой смысл было там оставаться? Без меня всем будет только лучше.

– Все. С меня хватит, – заявил я Дженни. – Я не пойду сегодня на репетицию. Пора с этим заканчивать.

– Заканчивать? – переспросила Дженни, сонно моргая.

– Да. С меня хватит. Не хочу больше участвовать в этих идиотских игрищах. Я завязываю.

Тишина. Затем Дженни, уже окончательно проснувшись, напомнила:

– Но у нас в субботу свадьба. Ты что, собираешься вообще бросить работу?

– Не знаю. Найду что-нибудь. Могу в пабе пиво разливать или банк ограбить. Там видно будет.

В одном я был уверен твердо: я пошел в актеры не для того, чтобы какой-то мерзкий маленький садист с извращенной фантазией вроде Джона Декстера безнаказанно вытирал об меня ноги.

Я набрал домашний номер своего агента Джереми Конвея. Надо было действовать прямо сейчас. Нужно запустить маховик. Промедление смерти подобно. К чему жить в постоянном напряжении, когда можно покончить с проблемой раз и навсегда одним точным ударом?

Джереми, разумеется, был не в восторге – и не только потому, что за окном едва рассвело.

– Тони, хорошенько подумай, – сказал он. – Это же чистое безумие.

– Джереми, я все обдумал. Очень тщательно. И это не безумие.

– Тони, послушай меня, – взмолился Джереми. – Будь благоразумен, подумай.

– Поздновато мне становиться благоразумным, Джереми. В моей башке отродясь не водилось ни грамма здравого смысла. По крайней мере я такого не припомню.

– Приезжай в офис, поговорим, – предложил Джереми.

– Ладно, – сказал я. – Но я не передумаю. Просто позвони им и скажи, что я ушел. Глядишь, успеют перестроиться.

Я уже хотел было повесить трубку.

– Тебя больше никуда не возьмут, – тихо и резонно заметил Джереми.

– Мне. Плевать, – отчеканил я. – Пойду водить грузовик или еще что-нибудь придумаю.

И бросил трубку.

В 9:00 я спустился в метро, доехал до станции «Грин-парк» и прогулочным шагом направился к офису Джереми на Хэй-Хилл. Я чувствовал себя свободным. И это было прекрасно. Отступать я не собирался.

В офисе Джереми я принял два звонка из администрации Национального театра. Первым позвонил Майкл Галифакс, менеджер труппы. Это был в высшей степени интеллигентный, добрый и великодушный человек. Он сказал:

– Тони, подумай хорошенько. Нельзя просто так взять и уйти из труппы. Это безумие. А как же остальные актеры?

– А что остальные актеры? – сказал я. – Вводите замену. Если остальные актеры или другие безропотные винтики этой театральной махины готовы терпеть токсичную атмосферу, в которой самодуры и хамы безнаказанно над ними издеваются, – флаг им в руки. Но я в этом не участвую, дружище. Я служил в армии. Но она давно позади, и я не позволю, чтобы на меня орали как на новобранца.

В трубке повисла знакомая пауза, и Майкл выдал то же предупреждение, что и Джереми:

– Тони, тебя больше никуда не возьмут.

– Прекрасно. Да будет так, – сказал я. – Спасибо, Майкл.

Следующий звонок – от самого Лоренса Оливье. Он не стал ходить вокруг да около:

– Ты ведешь себя крайне безрассудно. Пеняй на себя, дорогой мой мальчик.

– Благодарю, – сказал я. – Весьма признателен.

Было 11:00, когда я вышел из офиса Джереми Конвея и зашагал через Грин-парк. Стояло великолепное зимнее утро. До меня доносился приглушенный гул далекого транспорта, звон и гомон повседневной суеты. Прохожие в парке целеустремленно спешили по своим делам. На работу. В офисы. По магазинам. Водоворот жизни и смерти. Куй железо, пока горячо. Я же чувствовал абсолютную свободу жить или умереть. Ничто больше не имело значения. Или я в очередной раз обманывал себя? Может, я вернулся к началу – и все пошло по кругу, под заунывный аккомпанемент отцовских пророчеств о мраке и погибели, уготованных его непутевому сыну?

Мне было уже все равно. Я в очередной сбросил морок и остановил Пляску смерти, уводящую прямиком в ад. Illegitimi non carborundum. Не дай ублюдкам стереть тебя в порошок.

Я принялся напевать себе под нос.

Соберемся вокруг тутовника,

Тутовника,

Тутовника.

Соберемся вокруг тутовника

Морозным зимним утром[77].

Вернувшись домой к обеду, я с порога пропел Дженни:

– Все кончено!

Увидев, как она побелела, я понял: она решила, что речь идет о нашей свадьбе, – и поспешил исправить ситуацию:

– Нет-нет, я не о свадьбе. Я о работе. Я все бросил. Просто ушел.

Я заверил ее, что это отличная новость. Больше никогда в жизни я не позволю себя травить и унижать. У некоторых, похоже, существует негласный кодекс: есть те, кто относится к низшим формам жизни, – и, значит, об них можно вытирать ноги. Так вот, со мной этот номер больше не пройдет.

– И это все? – спросила она.

– Ага.

– Но у нас же свадьба в субботу, – сказала она.

– Знаю. Что-нибудь да подвернется. Не тревожься.

Свадьбу сыграли в Барнсе. На торжество заявился и тот самый грозный Джон Декстер, хотя за весь вечер не перекинулся со мной и словом. Пришел режиссер Майкл Блейкмор, еще несколько актеров из других постановок. Каким ветром их туда занесло – загадка. Наверное, хотели поддержать Дженни. Некоторые из них отговаривали ее выходить за меня. Несколько актеров нализались до полной невменяемости, хотя в половину третьего им предстояло выйти на сцену в дневном спектакле Лоренса Оливье «Долгий день уходит в ночь»[78].

– Ну, удачи вам, друзья мои, – сказал я, глядя, как они, щурясь от солнца, нетвердым шагом побрели в сторону театра.

В свадебное путешествие мы отправились в великолепный Озерный край на северо-западе Англии. Машину вела Дженни. Я за руль не садился – у меня вообще не было прав. Да-да – безработный раздолбай, который даже машину водить не умеет. Зачем она за меня вышла – одному богу известно.